Члены отряда Юры Яшина переносили на руках нарезанные Лёхой Липатовым из пустых бочек железные накрывки для будущих костров, которые планировалось разводить вдоль теплотрассы. Некоторые остряки несли эти накрывки на вытянутых руках в виде крышек гробов над головой и напевали торжественно: «Вы жертвою пали в борьбе роковой, любви беззаветной к народу…» Это было и грустно и смешно одновременно.
Отряд Тониса временно не приступал к работе, потому что его дизельное дело было самым сложным, тонким и ответственным. Оно требовало дневного освещения. На этом настоял Иван Краснобрыжий, произнеся не самую глупую фразу, запомнившуюся своей глубокомысленностью:
– Лучше семь раз отмерить днём и один раз отрезать, чем торопиться резать ночью и потом без счёта переделывать и перекраивать. Тонис, дай команду отдыхать и набираться сил.
Тонис послушно исполнил совет своего начальника штаба, самовыдвиженца, и члены его отряда отправились спать по палатам. Спать было разрешено также академику Неделе и профессору Брюханову как людям не столько сильно пожилым, сколько сильно уважаемым. Оба поартачились немного, но вскоре согласились. С молчаливого согласия всех обитателей турбазы, кто его мало-мальски знал или был о нём наслышан, спать отправился и Яков Маркович Кролик, посчитав, что он имеет на это полное право, поскольку при голосовании, во время общего официального собрания, смело воздержался. Нет никаких сомнений в том, что в таком его убеждении не могло не быть достаточных оснований. Спать по палатам было настоятельно рекомендовано и нескольким сильно простуженным туристам обоего пола. По авторитетному мнению турбазовской врачихи Светы, рентгенолога по специальности, холодная ночёвка в спальном мешке, с дополнительным шерстяным одеялом, несомненно пошла бы им на пользу.
Академик Неделя, вспомнив молодость тридцатых годов, напевал альпинистскую песенку: «Попал я, бедненький, в холодную ночёвку, и холод косточки мои сковал», но его никто не слышал, так как он с головой затаился в спальном мешке. Его не слышал даже лежащий на соседней койке профессор Брюханов, так как он тоже с головой залез в спальный мешок. И оба они были накрыты поверх двойными одеялами.
Порфирий, по прозвищу Фирочка, фотограф-самоучка и одновременно студент на каникулах Ростовского-на-Дону сельскохозяйственного института, долго сопротивлялся. Но всё же, в конце концов, уступил приказу своего сокамерника Ивана Краснобрыжего, которого слушался беспрекословно, отправляться спать, дабы у него не дрожали от бессонницы руки, когда он назавтра, когда над горами взойдёт солнце, станет запечатлевать на фотоплёнку знаменательные события, сполохи которых уже были видны в воспалённых глазах воодушевлённых добровольцев.
– Кстати, не забывай, что тебе надо беречь свой подбитый глаз, – сказал по-отечески Иван.
Порфирий так и не смог уснуть, ворочаясь в тесном спальном мешке, сомневаясь, правильно ли он поступил, что не остался на передовой, в окопах, на баррикадах. Ночь показалась ему необычайно длинной. Наутро он поднялся с головной болью.
По мере продвижения красавицы луны в сторону массивной горы Джуготурлючат, по которой медленно ползли синие, фиолетовые, лиловые и шоколадные посеребрённые тени, в работу дровяного отряда был передовой внедрён вахтовый метод. Половина отряда удалялась на два часа на холодную ночёвку, другая половина в это время продолжала работать. Через два часа половины менялись местами. Командир отряда Зинур отдыхать не уходил. Пресловутая гражданская ответственность цепко держала его за цугундер. Не замедлил последовать примеру дровяного отряда отряд теплотрассы. Юра Яшин не отставал от Зинура.
Так прошла морозная южная ночь. Луна зацепилась за край горы, вытянулась каплей, не желая расставаться с прекрасным ночным небом, но была втянута за гору законом всемирного тяготения. Сразу зажглись миллиарды обрадовавшихся лучистых звёзд, но вскоре они погасли под натиском рассвета. В прогале между Мусой и Семёнов-Баши, обращённом в сторону Теберды, засветилось небо. Бледно-голубой акварелью, с розовым подбоем. И вскоре вспучилось каплевидное тело огненной субстанции, похожей на каплю расплавленного стекла, выдуваемого из стеклодувной трубки стеклодувом. Вот капля оторвалась, подтянулась, превращаясь в ослепительный огненный круг. И он, этот круг, чуть сокращаясь в размерах, но зато становясь всё ярче, покатился по синему, потом голубому, потом белёсому небосклону. Взошло солнце. Оно было огненно-ярким, но пока ещё не грело, дожидаясь зенита. На него нельзя было смотреть без тёмных очков.