Они присели рядом на подстилку и помолчали, глядя на золотистые отблески солнца на мелких волнах.
- Вы смелая. Сегодня очень холодная вода.
- Ничего, - сказала Оля.
- Я буду купаться позже. Вы будете? Со мной.
- Не знаю. Да.
- Вы очень красиво плывете. Вы… очень красивая.
Питер заглянул Оле в лицо внимательным взглядом, и солнце спряталось на мгновение за его рыжей шевелюрой. А потом он снял свои тонкие очки и посмотрел на Олю еще внимательнее.
«Какие у него зеленые глаза» - удивилась Оля, и закрыла свои глаза для поцелуя. Но вместо поцелуя, ощутила, как бережно Питер отнял ее мокрую прядь волос от щеки. И еще – она услышала его запах. Какой-то очень «свой» запах, который захотелось распознать получше. Еще больше удивляясь, она сама потянулась к нему за поцелуем.
Чайка рядом взвизгнула пронзительно и сварливо, и Оля очнулась:
- У вас есть жена, - пробормотала она непослушными губами.
- Я разведен, - просто ответил Питер.
Прибой усилился, волны поднялись выше и заколотили прямо в Олино сердце. И она потянулась на запах, как лисица после долгой и голодной зимы. Теперь уже она заглянула в лицо Питера, заслоняя его собой от солнца. Но боковое зрение зацепилось за край обрыва. Там – наверху, стоял сын. И смотрел прямо на них. Даже издалека было видно, как крепко он сжимает кулаки, и как бледно его лицо.
- Прости, - бросила Оля Питеру и помчалась наверх, сжимая в руках одежду и теряя кроссовки.
Во дворе было пусто, в доме – тихо.
Оля пыталась отдышаться, но сердце взбивало коктейль разрозненных чувств.
- Никита! – тихонько постучала Оля в дверь мезонина, - Ник, сынок…
Дверь заперта, и он не ответит – было ясно. Стало очень холодно. Оля стаскивала с себя прилипший мокрый купальник и ей казалось, что она стаскивает кожу, отдирает что-то внезапно ожившее. Но в этом ожившем и таком пугающем оставаться было нельзя. Сбросить, сорвать, стянуть. Все прочь...
Уже вечером Оля снова постучалась к сыну:
- Никита, ну может поешь чего-нибудь? Я пюрешку приготовила…
- Мам… - услышала она слабый скрипучий голос сына из-за двери, - войди.
Он лежал на кровати и стучал зубами. Оля метнулась к нему и приложилась губами ко лбу. Жар! Черт, а она даже не взяла с собой термометр. Да, ладно. Неважно. Материнские алгоритмы включились автоматически и начали отщелкивать действия. Компресс, теплое питье, сорбент, сменить компресс… Ближе к ночи Никиту вырвало, но после этого температура начала падать, и он уснул.
Утро для Оли наступило в кресле мезонина. Открыв глаза, она увидела, что Никита тоже не спит и смотрит на нее.
- Сыночек! Как ты?
- Мам. Я хочу домой.
- Ну… как же?.. – растерялась Оля.
- Давай уедем отсюда.
Оля посмотрела в глаза сына и ощутила, как онемело то, что она сдирала вчера по живому.
- Конечно, Никита. Конечно, уедем.
Сборы заняли не много времени. Никита бродил по дому, пошатываясь от слабости, а Оля механически сметала в сумки все те вещи, которые попадались под руку – без разбора и сортировки. Когда уже погрузились в машину, вспомнили про кошку.
- Надо отнести ее хозяевам, - предположила Оля.
- А давай возьмем ее с собой. Ну, пожалуйста!
- Но она же чужая.
- Она привыкла к нам, смотри, - и сын почесал Нюсю за ухом, а она благодарно выгнула свою пушистую спинку. И Оля сдалась.
Выезжая с прибрежной улицы, Оля старалась не смотреть на соседний дом. Но с каждым километром пути ей казалось, что от ее сердца к этому дому тянется какая-то очень длинная резинка. Она натягивалась все сильнее и Оле уже очень хотелось, чтобы эта резинка лопнула и освободила наконец ее сердце. Но вдруг заметалась кошка. Как только машина проехала табличку с перечеркнутой надписью: «Санжейка», Нюся завопила дурным голосом и стала бросаться на окна. Оля испугалась и резко дернула руль, включила «аварийку» и остановилась на обочине.