Мысли путались, и я совершенно не заметила, как уснула.
Личный дневник Максима
Я подозревал ее чувственность, такую еще нераскрытую, нуждающуюся в твердой и уверенной руке мастера. Погрузить ее в пучину сладострастия будет весьма любопытно и приятно. Ее дрожь передается мне, и наслаждение от этого возрастает тысячекратно. Сочетание желания и пугливости, боязни боли и привычки ее испытывать, пусть и в душевных проявлениях, распаляют мою фантазию. Я не хочу торопиться. Искушать, наблюдать, пробовать, играть – что может быть лучше! Сдерживать нетерпение, возрастающее с каждой минутой… Сладкая пытка для меня, о которой она и не подозревает. Жаль мне ее? С одной стороны да, с другой – нет. Взрослая женщина с душой обиженного ребенка. Владеть, властвовать, развивать – будет моим хобби, в котором я нуждался, сам того не понимая. Готовые на все сабочки уже давно прискучили, это изученный и доступный материал моей лаборатории. Предложив ей вполне безобидную книжку, я хочу изучить ее реакцию. Пожалуй, это лучший роман для пропаганды БДСМ, в отличие от того же маркиза де Сада, слишком откровенного и пошлого на взгляд привыкших к ванили женщин. Они не любят, когда все называют своими словами, грубыми неромантичными терминами. Что ж… Будем искуснее в этом вопросе. Не употреблять ненормативной лексики, привязывать к себе постепенно, не пугать раньше времени… В данный момент я чувствую себя ювелиром, осторожно и бережно пытающимся огранить алмаз и превратить его в чистейший бриллиант со множеством сверкающих граней. Я подсадил ее на несколько крючков, которые будут держать до той поры, пока она не войдет во вкус, и тогда вместо них появятся уже крючья. К тому времени она радостно предоставит им свою плоть для погружения. Жизнь становится все более возбуждающей, и это не может не радовать. Выдержка, Макс, тебе понадобится вся твоя выдержка, чтобы она не испугалась и не соскочила, или будешь кусать себе локти!
Глава 4. Женская линия
Пробудившись уже за полдень, я неохотно встала и пошла варить кофе, попутно взглянув на себя в зеркало. Ужас! Опухшие от вчерашних рыданий красные веки срочно требовали длительного умывания холодной водой. На душе было неуютно. Я чувствовала, что в моей жизни начинается новый этап. Что он принесет? Если бы можно было хоть одним глазком заглянуть в будущее! Я подумала о своих записках, которые стала вести не так давно, чтобы разобраться в том, что все же произошло между мной и мамой. Взяв чашку с горячим напитком, я села за компьютер и открыла файл.
Я думала, что сейчас нахожусь в коконе, из которого со временем может появиться бабочка. Но для этого требуется время. Нам всем нужно время, чтобы осознать свои ошибки, принять данные уроки и расправить крылья. Просто нужны терпение и мудрость, умение прислушиваться к себе, биению жизни, видеть в людях лучшее из того, что в них есть, и быть добрее.
В июле моя бабушка упала и сломала ногу. Учитывая то, что ей скоро должно было исполниться восемьдесят пять, я за нее волновалась. Выглядела она плохо, я даже думала, что она окончательно потеряла волю к жизни. Я пыталась ее подбодрить в перерывах нескончаемой беготни между врачами, аптеками, домом. Слава Богу, что Петя в это время находился со свекровью в деревне и мне не нужно было заботиться и о нем тоже. Я готовила бабушке еду, стирала вещи, а ночью не могла спать от удушающей экстремальной жары и боязни, что она не выдержит, сломается и уйдет… Плакать нельзя. Кроме меня, никто не мог быть сильным и сделать все как надо и, наконец, настоять, чтобы ее прооперировали. Врачи непозволительно тянули с решением, бабушка все меньше верила в шансы на то, что она снова будет ходить. Она стала раздражительной, ругалась с соседями по палате, санитарками, и часто я сама выбегала из палаты в слезах. Надо держаться, пусть и из последних сил. Я звонила в собес, Комитет ветеранов ВОВ, написала письмо президенту, пытаясь найти поддержку и заставить врачей сделать ей операцию на бедре. Я говорила ей о том, что она прошла войну и вынесла на своих плечах такое, что не каждому под силу, и она не имеет права сдаваться. Я не верю в это, в саму возможность подобного упадка духа для нее. Я вспоминала все места, где мы бывали, все дела, которые делали вместе, все, что могло ее хоть как-то подбодрить. Так мы и держались. С переменным успехом. Я наняла ей сиделку, потому что санитарки не хотели выносить за ней судно даже за деньги, так она обижала их. Она читала лекции врачам и заведующему отделением, контролировала, какие таблетки ей принимать, а от каких следует воздержаться, кричала, что врачи ничего не понимают и их квалификация недостаточна для того, чтобы ее лечить, припечатала физиотерапевта словом «фашист», после чего отвернулась к стене и не реагировала на уговоры попробовать встать и походить, чтобы не атрофировались мышцы.