Закрываю за Филом дверь, стягиваю мешающую ткань и пытаюсь снять веревки. Они с трудом, нехотя покидают мое тело. На коже остается витой след. В промежности все зудит от того, что веревки натерли нежную плоть. Кладу туда руку и чувствую горячую пульсацию. Мне больно трогать себя там, но наслаждение нарастает, и я все яростнее потираю клитор. Перед глазами туман. Падаю на колени, прямо на голый пол, разводя колени, и содрогаюсь в оргазме. Жалею, что Максима нет рядом… Я хочу продолжить, но не так, не одна, с ним.
Если задуматься, Фил не так уж не прав. Что меня ждет рядом с Максимом? Игры, секс, наслаждение болью, а дальше? Неужели это все, что мне нужно? Да, он умен, хорошо разбирается в психологии, но есть ли между нами что-то глубинно-общее? И нужно ли это мне? Может, стоит, как обычно, сказать себе: я подумаю об этом потом, завтра, как Скарлетт О'Хара, а сейчас буду наслаждаться тем, что имею? Да, пока так… Я устала думать, переживать, беспокоиться, страдать, мне необходимо наслаждение жизнью, во всех ее проявлениях. И его дает мне Максим. Я хочу, чтобы мои нервы вибрировали от счастья и адреналина, а не от очередной трагедии или предательства.
Личный дневник Максима
Я зачем-то рассказал ей о себе. Обычно я этого не делаю, но тут захотелось с ней поделиться. Может быть, я хочу, чтобы она увидела во мне не идола, не доминанта, а обычного человека? Нет-нет, я давлю на жалость, женщины так падки на того, кого нужно пожалеть и приласкать, кто даст шанс проявить материнский инстинкт. Это очередная ловушка для глупеньких ванильных потенциальных саб. Я даю советы, опекаю, но уже не уверен в том, что те слова, которые изрекаю, хотя бы на данный момент правдивы, вернее они правдивы, но насколько применимы здесь и сейчас, в данной ситуации? Я играю с ней, как хищник с добычей, но понимаю, что начинаю хотеть большего, вернее, обычного для всех людей. И это меня пугает. Придется слишком многое изменить, перестроить, возможно, снести все до фундамента, а потом начать строить снова, не будучи уверенным в том, что это вообще возможно. Я поддаюсь ее мечтам и сказкам, начинаю верить в ее видение мира, казавшееся мне утешительной легендой для слабых духом человечишек, тешащихся иллюзией. То здание, которое возводилось мной по кирпичику, все же оказалось на поверку эфемерным и непрочным. Вполне возможно, что у моего отца это получилось лучше, хотя я не могу назвать нашу семью идеалом. Я хочу дарить ей новые вкусы, ощущения в сексе, в познании мира и себя… И я хочу искушать, чтобы привязать к себе как можно крепче, чтобы стать для нее богом, смыслом жизни, ее единственной ценностью. Мне кажется, что отсутствие ласки в детстве породило во мне изначальное нежелание иметь семью. Об этом я ей не рассказал. Меня муштровали, заставляли стремиться быть достойным членом общества и семьи, очередным эталоном, но при этом не видели во мне ребенка, нуждающегося в простом человеческом тепле родных людей. Я понял, что лучше не рассказывать о своих слабостях и неудачах и переживать их одному, наедине с собой. Тогда никто о них не узнает, не осудит, не будет укорять и читать нотации. Я стремился быть безукоризненным. Помню, когда мне исполнилось шестнадцать, отец отвел меня к знакомой шлюхе, чтобы та научила меня всем премудростям. Он тогда сказал: «Чтобы ты не опозорился в первый раз». Я тогда гордился им и тем, что он для меня сделал, оказал внимание… А сейчас я думаю о том, что он лишил меня невинности, способности к чистой, непорочной любви, очарованности первыми отношениями и неумелыми ласками. Мое сердце ожесточилось, безоговорочно приняв отцову схему поведения с дамским полом, как единственно правильную. Кажущийся масштаб его личности подавлял меня, а авторитет не вызывал никакого сомнения… Я был среднестатистическим мальчиком, не имеющим не только права голоса, но и права на самостоятельные мысли и поступки, выдрессированной цирковой собачонкой, послушно исполняющей требуемые трюки. Теперь я вырос и вижу в нем не того человека, которым он казался раньше. Он стал ниже ростом, а его потуги выглядеть сильным порой вызывают мою усмешку, тщательно скрываемую от него, но не перестающую быть. Людям кажется, что он достоин уважения, как и моя мать, но я так не считаю. Они оба носят свои маски, давно приросшие не только к коже, но и к мясу, содрать которые уже нереально. Впрочем, мои слабости не увидит никто и никогда. Ладно, у меня большие планы на дальнейшее будущее, так что, вместо того чтобы терзать клавиатуру компьютера, я лучше займусь их претворением в жизнь.