— Виттория! Виттория! — кто-то в толпе окликает ее. Виттория тщетно вертела головой в попытке разглядеть говорившего, но голос его она узнала бы из тысяч.
— Ксандер! — даже не стараясь скрыть бурной радости, она засмеялась, позволила ему выдернуть себя из толпы. Он, казалось, тоже был рад встрече, его смеющиеся глаза оглядывали ее всю, от макушки до пят, от простой косынки на голове до грубых кожаных башмаков, уже изрядно запылившихся. Виттория тоже жадно отмечала перемены, произошедшие в нем за то время, что они не виделись — упрямая складка меж бровей, ее раньше не было. Светлые волосы небрежно откинуты с широкого загорелого лба, праздничная рубашка с закатанными рукавами, обнажающими его красивые сильные руки.
— Что ты здесь делаешь?
Она засмеялась, рядом с ним снова было легко и просто, будто они по-прежнему были детьми.
— То же, что и ты — пришла на праздник.
Он усмехнулся, шутливо подставил ей руку, слегка наклонившись к ее щеке губами.
— Тогда позволь, я угощу тебя.
Виттория чинно поклонилась, едва не прыснув со смеху, и вложила свою ладонь ему в руку.
И Ксандер повел ее знакомыми с детства улочками, сворачивая с широкой дороги, петляя меж домов, внутри которых сейчас было пусто. Они жевали пирог, купленный тут же, и молча шли, касаясь друг друга плечом.
Когда шум рыночного дня смолк за их спинами, Ксандер остановился, развернул ее к себе за плечи. Виттория вся трепетала в ожидании поцелуя. Он так давно не целовал ее, она и забыла, каков его поцелуй на вкус. Ксандер все медлил, и она привстала на носочки, сама прильнула к его губам, обвив за шею. Его руки больно, судорожно сжали ее плечи, и на миг Виттория задохнулась — в этом поцелуе не было нежности, была ревность, горечь несбывшихся у обоих надежд, торопливая жажда обладания.
— Пойдем, — шепнула она ему в губы, крепко стискивая его руку. Дом находился всего в нескольких улицах отсюда, Виттория смутно помнила, как они добрались до него, останавливаясь на каждом повороте и непрестанно целуясь. Она открыла двери, потянула его внутрь, и Ксандер, опьяненный ее близостью, желанием, так мучительно долго терзавшим его и не утоленным, шагнув вслед за ней. И вот они в той самой спальне, где она столько грезила о его объятиях. Ксандер толкнул ее на кровать, в шелковые подушки, которые Виттория с такой любовью выбирала для этого дня.
Она, как в горячке, помогала ему снять одежду и развязать тесемки своей юбки. На миг, когда она осталась совсем без одежды, он замер, склонившись над ней, жадно разглядывая ее наготу. Но что-то горькое и темное было в этом взгляде. Виттория не поняла, но почувствовала — он мучается от того, что не с ним она расцвела и стала женщиной, что ее до него любили другие мужчины, но не позволила этой ревности довлеть над ними. Стиснула его потемневшее лицо в ладонях, притянула к себе и жарко зашептала:
— Посмотри на меня! Я — твоя, только твоя, Ксандер! Неважно ничего больше!
Но он отстранился, посмотрел на нее с горечью, презрением.
— Разве? Видимо сегодня у тебя свободный день… госпожа Пелегрин.
Виттория вскочила, ослепленная обидой от его слов, болью, прижала простынь к груди, гневно глядя на Ксандера.
— Да, ты прекрасно знал, кто я, когда сегодня пошел за мной. Потому что хотел меня, разве не так?
— Так, — глухо пробормотал он, отводя от нее взгляд.
— Тогда что изменилось? Ты не любишь меня? — в отчаянии спросила она. Ксандер не отвечал, отвернулся, ей видно его широкую мускулистую спину. Он торопливо натянул рубашку.
— Люблю! Но все изменилось, Виттория! — горько ответил он наконец. — Ты изменилась. И я.
Мир не рухнул, как она опасалась, и даже можно сделать осторожный вдох, потом другой… И не зарыдать, не закричать в голос. Она смотрела, как он одевается, подбирает одежду, раскиданную в порыве страсти еще несколько минут назад, сквозь дымку непролитых слез.
— Тогда уходи, — тихо сказала она. Ксандер коротко кивнул ей и затворил дверь, и Виттория осталась одна в оглушительной тишине, в которой гулко стучало ее собственное сердце. Свернувшись на смятых простынях, она крепко-крепко зажмурилась, стараясь удержать слезы, которые жгли глаза.
Малия пришла вечером и принесла ужин, к которому Виттория не притронулась. Она даже не поднялась с кровати. Должно быть, стемнело, девушка зажгла несколько свечей и удалилась, с испугом глянув на поникшую хозяйку.
Виттория не спала. Она то погружалась в краткий сон на грани бодрствования, в котором ее преследовало разочарование и унижение сегодняшнего дня, то впадала в апатию, почти не двигаясь, безрадостно глядя, как за широкими занавесями занимается алый рассвет. Когда Малия утром постучала и, не дождавшись ответа, вошла в спальню, Виттория сидела в постели, обложенная подушками. Глаза ее, сухие и покрасневшие, лихорадочно блестели.