Сразу по приезду он изучил бумаги, свидетельств горожан было более чем достаточно, хотя по его приказу секретарь опросил и тех, кто жил неподалеку от Рыночной площади, они могли видеть бунтовщиков, собиравшихся на свои встречи по тавернам и заброшенным домам. Узник повернулся к нему, смотрит враждебно, под кожей ходят от напряжения желваки. Минуту оба молчали, потом коадьютор встал.
— Не будете меня пытать? — хрипло спросил пленник.
Коадьютор пожал плечами, почти дружелюбно улыбнулся ему.
— Завтра, Ксандер, — и вышел из камеры.
Он дважды провернул ключ, прислушался. Изнутри доносилось неразборчивое бормотание: то ли молитвы, то ли всхлипы.
Широким шагом, не глядя по сторонам, он пошел по узкому коридору к ступеням наверх. По дороге вспомнил о госпоже Пелегрин и снова нахмурился. Только этой девки еще не хватало! Он не любил, когда его работе мешают или отвлекают от сути. Керет не нравился ему, безликий город, похожий на остальные, и коадьютор надеялся быстро осудить и казнить бунтовщиков и уехать отсюда.
Наверху он не пошел сразу в опочивальню, а нашел сперва секретаря и палача, которого временно перевели сюда из городской тюрьмы. При его появлении оба низко поклонились, в молчании ожидая приказов. Коадьютор кивнул палачу.
— Приготовь все. Через два часа начинаем.
*****
— Я повторю вопрос: в какие дни и где вы собирались на встречи, где обсуждали свержение императорской власти? — от раскаленной жаровни в камере было нестерпимо жарко, в воздухе стоял удушающий смрад обугленной человеческой плоти, крови и дыма.
Коадьютор устало потер глаза. Бунтовщик оказался упрямее, чем он полагал. Молчал с упорством, достойным лучшего применения. Однако сразу, как увидел вошедших в камеру, он все понял. Посеревшее лицо покрыла испарина, коадьютору видно было, как он сжимал и разжимал кулаки, пока его подручные раздували огонь в жаровне, а секретарь затачивал перо и доставал чистые свитки. Ксандер следил за их действиями обезумевшим взглядом, в его лице читался ужас и одновременно недоверие, будто он до последнего надеялся, что это шутка, ведь коадьютор обещал не приходить до завтра.
Коадьютор знал, что говорить с обвиняемым легче, если сразу лишить его уверенности, выбить почву из-под ног. И теперь он с удовлетворением видел, как страшно побледнел узник, когда он сел наконец за стол и кивнул палачу.
— Я повторю вопрос: в какие дни и где вы собирались на встречи, где обсуждали свержение императорской власти?
Ксандер стоял на коленях у противоположной стены, рубаха на спине разорвана и запачкана кровью, на заострившемся постаревшем лице глаза жили собственной жизнью, они лихорадочно следили, как палач подходит к нему, зажав в щипцах металлическую пластину, раскаленную на жаровне докрасна. По его лицу коадьютор безошибочно понимал, что Ксандер сломлен. Обычно человеку развязывает язык еще не сама боль, а страх перед ней, он молчит лишь до тех пор, пока его тело еще не исковеркано, ему еще не причинен непоправимый вред. Когда пытка доходит до этого рубежа, признаются все.
Из горла жертвы вырвалось нечленораздельное мычание, он отполз к стене, затравленно гладя на щипцы, губы его дергались и дрожали.
— Нет! Нет! Не надо!..
— Назови дни и место, — терпеливо повторил коадьютор. Ксандер затряс головой, в страхе, что тот истолкует его жест неверно, подполз к столу, умоляюще глядя на бумаги. Коадьютор протянул ему перо и чистый свиток. Но Ксандеру никак не удавалось взять перо разбитыми пальцами, оно упало на пол, и долгую страшную минуту ему казалось, коадьютор передумает. Кое-как он поднял перо.
— Пиши, — сухо скомандовал Коадьютор. — Полагаю, ты умеешь писать?
Ксандер отчаянно закивал, едва не упал на стол. Коадьютор наблюдал, как непослушные пальцы узника выводят буквы, пачкая лист кровью и копотью, он поморщился, но промолчал.
Когда тот закончил, коадьютор вынул из его пальцев бумагу, внимательно прочел каракули, приподнял бровь.