Она наклонилась, нежно целуя клеймо губами, медленно лаская рубцы языком, слыша, как под ее ладонями, которыми она опиралась ему на грудь, сильными резкими толчками бьется его сердце, но он не оттолкнул ее.
— Это… в наказание? - наконец спросила она, поднимая голову. Он смотрел куда-то мимо нее.
— Нет. Это символ моей власти над людьми… и моего смирения. Полная власть требует и полного служения. В школе в столице в нас крепко вбили понятия долга, чести, преданности императору и Доминиону…
То ли горечь, то ли сожаление почудились ей в его спокойном, отстраненном голосе.
— Каждый, получивший эту метку, гордился ей. Это было признанием нашей способности быть коадьютором, стоять над другими, через боль и лишения, иначе цена была бы невелика.
Виттория слушала, затаив дыхание. Выходит, и он не свободен. Ее нет, этой призрачной свободы. Нет у Ксандера, нет у нее, нет даже у коадьютора, перед которым трепещет весь город. Их всех обманули…
— В школе нас учили в первую очередь смирению. У нас ничего не было, даже собственной миски с едой.
— Вас били? — Виттория живо представила темный подвал, позорную плиту перед очагом, где госпожа Хедэль порола девушек ивовыми прутиками.
Он слабо улыбнулся.
— Да.
— За что?
— Просто так. — Он наконец взглянул на нее, но взгляд оставался по-прежнему отрешенным.— Учитель усмирял нашу гордыню.
10. Искушение.
В спальне ярко горел камин, коадьютор устало потер глаза и закрыл их, погружаясь в нагретую воду ванны. Свитки еще разобраны не все, но и без того ясно, что обвиняемые в заговоре виновны. И тем не менее, он счел своим долгом изучить все свидетельства, хоть и понимал, что бунтовщики обречены и им вынесен смертный приговор одним его появлением в Керете.
Коадьютор привык к извечному страху и раболепству, со временем он даже научился не замечать их, воспринимать, как неотъемлемую часть собственного существования, свыкся с ними, как свыкся с клеймом или пытками обвиняемых. Его не мучили ночами кошмары, наоборот, он спал без сновидений, засыпая почти сразу. Но иногда он думал, что гнет его власти над сердцами людей несоизмеримо меньше, чем императора, и тогда его ужасала эта власть, забирающая тебя целиком, без остатка, медленно разъедающая изнутри, как маленький червь подтачивает и убивает могучее дерево. Впрочем, такие мысли были редкими, он отодвигал их в самый дальний угол, и они дремали там, послушные его воле.
Но теперь, когда усталость брала свое, пока все мышцы ныли от долгого сидения за столом, а пальцы сводило судорогой от пера, он позволил мыслям литься свободно. И снова мысли о ней. Не о заговорщиках, участь их решена давно. Перед глазами встала она, живая, теплая, соблазнительно-порочная. Наваждение это было так велико, что он даже ощутил ее сладковатый пьянящий запах, открыл глаза, чтобы рассеять эту грезу.
Но она стояла рядом, из плоти и крови, с чуть заметной улыбкой в светлых переменчивых глазах цвета дождевого неба. Должно быть, он просто не услышал, как она вошла. Виттория, беззастенчиво разглядывая его, приблизилась, наклонилась к самому его лицу, протянула руку к куску ткани и принялась намыливать его.
Коадьютор поздно сообразил, что она собирается делать. Ее рука легко легла на его плечо.
— Виттория!
— Да? — невинно улыбнулась она, но руки не убрала. Несмотря на его протест, она зачерпнула теплой воды, шепнула ему в лицо:
— В мои обязанности входит угождать Вам… лорд коадьютор…— ее маленькая ладонь уже без всякой необходимости легла на его грудь, и его поразила рассчитанная чувственность ее движения. Молча он смотрел, как ладонь скользит вниз, обводя все неровности клейма.
— Оставь, я сам могу помыться, — сухо процедил он. Но Виттория только улыбнулась.
— Прогоните меня? — жарко прошептала она, намыливая ткань снова и погружая руку под воду. — И тогда я решу, что Вы просто не можете быть мужчиной… — она прямо посмотрела ему в глаза. — И удовлетворить женщину…
Он бы мог сказать ей, что у него были женщины, что Виттория — не первая шлюха, дарованная Доминионом, но промолчал. Близость с ними не оставила следов в его памяти, была чем-то мимолетным и малозначимым. В то время, как с ней все было иначе. Он бы мог сказать ей, что с первого дня ее появления в этой спальне хотел ее всю и мысли эти не оставляли его, что отчетливо представлял, как она вздрагивает в его объятиях, широко распахивает глаза, впившись в его плечи, и их сплетенные тела извиваются на этой кровати. Желание обладать ей причиняло почти физическую боль, ибо он понимал, нельзя подпускать ее так близко, хотя с каждым днем это становилось все труднее и труднее. Он почувствовал, как ее ладонь касается под водой его естества, и ласка эта только распаляла жгучее желание и неудовлетворенность. Он сжал зубы, чтобы не застонать от вожделения и собственного бессилия перед ним, оттолкнул ее так резко, что Виттория упала на пол.