— Я не сбегу! Клянусь Вам, милорд, я…
Но коадьютор его больше не слушал, он собрал свитки и поднялся из-за стола.
*****
Имена, имена, имена… Списки подозреваемых бесконечны, почти все они виновны, кто в прямом бунте и заговоре, кто в пособничестве. Его работа здесь почти окончена, осталось только подписать приговоры и привести их в исполнение. Обычно коадьютор ощущал в эти минуты нечто вроде священного трепета — он вершил суд и никто не смел перечить ему и императорской воле! Теперь он чувствовал только смертельную усталость и неудовлетворенность, червем точившую его изнутри. Былого восторга от акта правосудия не осталось, как не осталось и ощущения собственной значимости и веры в высшую цель. Он устал. Устал бороться с неповиновением, бунтом, инакомыслием. Люди всегда недовольны, всегда жаждут непонятной свободы, призрачной, не способной даровать им ни счастья, ни покоя, гибнут в погоне за ней. Он же давно понял и принял эту истину — свободы не существует, она попросту не нужна им: ремесленникам, кузнецам, торговцам. Подчинение — вот те вожжи, что удерживают всех, но сейчас у коадьютора было ощущение, что все рушится, как песочные крепости, не способные более противостоять натиску волны.
Он устал, устал от самого себя. Сейчас он казался себе пустым, никчемным, будто выпотрошенным изнутри. Стройная цепочка действий, составлявших доныне всю его жизнь, вдруг тоже рассыпалась, и тщетно он старался собрать все воедино. В глубине души его ужасала эта бездна, разверзшаяся под ногами, он понимал, что нужно сделать — закончить работу здесь, уехать и забыть Витторию и все ее слова! Вот она — причина его беспокойства, она ворвалась в его жизнь, слишком живая, неистовая, настоящая, чтобы уместится в ее тесных рамках, и невольно разрушила их. Ее смех — и стены идут трещинами, камни осыпаются, грозя рухнуть на голову; взгляд ее серых глаз — и пол под ногами уже не представляется столь прочной основой; вот она поворачивает голову, откидывая волосы — и бастионы его убеждений низвергнуты в прах к ее ногам! Виттория! Вольно или невольно, она причиняет боль одним своим присутствием… Коадьютор с удивлением осознал, что это за чувство. Рядом с ней он чувствует себя… неполным, ущербным, и осознание это болезненно, хотя ее близость и наполняет его радостью. Виттория — все непонятное и не прирученное, запретное, ибо он сам раз и навсегда запретил себе даже помыслы о том, о чем она говорит свободно! Быть может, это она — истинный бунтовщик, раз власть ее над ним столь велика…
Он в раздражении перелистал свитки. Всего-то и нужно — поставить печать, и уже завтра виновные будут казнены на площади, виселицы воздвигнуты там уже несколько недель назад и ждут своего часа. Уже завтра он освободится от ее власти… и никогда больше не увидит Витторию Пелегрин! Одна эта мысль хуже любой пытки! Истинное служение и смирение — подписывая приговоры, он приговорит и самого себя, и так должно поступить, какой бы мукой ни было это решение.
«Я есть орудие воли императора, и милостью своей он даровал мне эту власть, вложил в руки мои, как и свое доверие… Клянусь, что не предам этого доверия, что с радостью умру во имя Его...» Сейчас даже эти клятвы, что он отчетливо и твердо произносил в императорском дворце несколько лет назад, не действовали. Видят боги, он и служил императору, оставаясь его верным и преданным орудием до последнего вдоха! Помедлив, коадьютор аккуратно свернул свитки, несколько минут бездумно вертел в пальцах тяжелую печатку, потом снял ее.
Никогда еще он не расставался с ней с той минуты, как надел, приняв от императора и ее, и ответственность, и власть. Он сам себе казался голым и уязвимым без перстня, рука без его привычной тяжести словно принадлежала не ему, а кому-то другому. Коадьютор надел печатку, сжал руку, и неровные края оправы, сплетенные в витиеватый знак императорского дома, привычно врезались в кожу. Боль отрезвила его. Он запер свитки в ящике стола, потушил свечи. Завтра! Он подпишет приговоры завтра. Никакие привязанности не должны торжествовать над долгом, никакие сомнения — над правосудием. «Император тоже ошибается!» — сказала Виттория. Пусть так, его долг — возвести даже ошибки Его Императорского Величества в положение единственной истины. Тихо он закрыл двери кабинета.
14. Узник.
Она шла по коридору, не оглядываясь, почти не дыша, боясь, что если остановится, страх заставит ее так и остаться на месте. В потной руке она сжимала ключи от камер внизу. Обычно они висели у коадьютора на поясе, и неделями Виттория наблюдала, как в полутьме спальни он снимает одежду, кладет связку на стол и тушит свечи. Должно быть, ему в голову не могло прийти, что она осмелиться взять их, и видят боги, она бы и не осмелилась. Но теперь поздно раздумывать, вот они — ключи! Виттория с трудом заставляла себя переставлять ватные ноги, спускаясь вниз, в сырость подвала.