Виттория смутно помнила, как он нес ее по бесконечным коридорам, наверх по лестнице. Ногой он открыл двери спальни, бережно опустил свою драгоценную ношу на кровать, с тревогой глядя в ее бескровное лицо, на котором прочертили соленые дорожки слезы.
Весь гнев на нее схлынул, едва он увидел ее в камере — маленькую, хрупкую, беззащитную. И пусть она плакала по своему бунтовщику, он не позволил себе думать об этом, ибо стоило представить ее с Ксандером, и горло перехватывало обжигающей ненавистью и злостью. Когда она отшатнулась, попыталась высвободиться, ему тоже пришлось пересиливать себя, ее страх перед ним уязвлял глубже презрения или ненависти, но и это он поспешил отбросить. Ее тело казалось невесомым, и когда Виттория всхлипывая прильнула к его груди, он не мог больше ни о чем думать, только о том, чтобы забрать ее отсюда, защитить от того ада, на краю которого он сам стоит каждый день и кусочек которого Виттория увидела за эти два дня. Он нес ее наверх, в тепло и свет, ужасаясь собственной жестокости. Как мог он оставить ее там, зная, что она страдает! Зная, как она необходима ему, каждую секунду! Он опустил ее на кровать, наклонился к ее побледневшему лицу. Хотел только сказать ей, что не причинит ей боли, просить ее о прощении за эти два дня, за все дни здесь. Виттория смотрит на него блестящими от слез глазами, лицо ее, освещенное внутренним светом, было так прекрасно, что он никак не мог заговорить.
И тогда она привстала, обвила руки вокруг его шеи, притягивая к себе.
— Виттория… — прошептал он, понимая, что все слова теперь бесполезны, что это не он, а она взяла верх, что он потерпел поражение в самом начале, хоть и не понимал этого. Ее губы, соленые и теплые, коснулись его губ, сомкнулись с ними, будто созданы были для него одного. Виттория… Невидимыми нитями она оплела его сердце, накрепко привязав к себе, да и он сам не жаждал больше освобождения.
В благословенной тишине спальни он снял ее сорочку, осторожно, легко касаясь ее бархатистой кожи кончиками пальцев. Под его рукой быстро-быстро билось ее сердце, Виттория всхлипнула, притянула к себе его голову, взъерошив волосы на затылке. Это прикосновение поразило его больше всего, так не делал никто, она словно подтверждала свое право на него, и он с радостью соглашался. Все, что осталось, это тонуть в этом водовороте, губами и руками узнавая заново каждый изгиб и впадинку этого совершенного тела, ставшего наконец его.
Она вскрикнула, прижалась к нему так тесно, что он уже не понимал, где кончается его тело и начинается ее. Никогда прежде близость с женщиной не была таким таинством, невозможным слиянием двух существ в одно, более полное и совершенное. Ему хотелось разрыдаться или упасть перед ней на колени. Виттория! Что же ты делаешь! Разве знал он прежде, что способен испытывать такое и дарить восторг ей! Эта мысль наполняла его восхищенным упоением. Он склонился над ней, ласково целуя кончики ее губ.
В темноте он не видел, но чувствовал, как она улыбнулась. Это была тихая счастливая улыбка и предназначалась она одному ему.
— Виттория… — хрипло пробормотал он. Она положила голову ему на плечо, вздохнула, как дитя после бурных слез.
— Как твое имя?
—У меня нет имени. Его забирают первым, и больше не называют никогда. Отныне я — лорд коадьютор, не более того, — он нахмурился, повторяя эту заученную с детства фразу. Но Виттория покачала головой. Ее пальцы чертят по его груди витиеватые узоры, и от ее прикосновений по всему телу пробегает электрический ток.
— Так не бывает. Ведь мать тебя как-то называла?
Поразительно, с каким упорством она допытывается, да и разве это важно сейчас!
— У каждого человека есть имя, его нельзя просто взять и забрать, - продолжает Виттория, наклоняясь, и ее губы и язык опускаются вслед за пальцами. Он сглотнул, зарывшись рукой в ее рассыпанные волосы.
— Я не помню имя, которое дала мне мать. Она тоже отказалась от него, отдав меня в Академию при императорском дворце…
Ее губы на его груди дрогнули в улыбке.
— Тогда выбери сам. Я хочу называть тебя по имени.
Имен на свете много, но ни одно из них не станет его, слишком глубоко вытравлено в нем это желание обладать хоть чем-то. Кроме Виттории. Но она ждет, и он, хмуря лоб, перебирает в памяти столбцы цифр и букв. Сколько коадьюторов было до него, безымянных, безликих, мертвых внутри с самого рождения… Каждому соответствует своя цифра, своя буква замысловатого алфавита. Есть она и у него.