Айден наклонился к нему, борясь с желанием схватить за ворот плаща, сжать руки у него на глотке и смотреть, как это отродье императора сдохнет у него на глазах.
— Имя?
Имя… Они не знают, что это первое, с чем расстаешься, оказавшись на службе Его Императорского Величества. Ни имущества, ни привязанностей, ни имени… Ничего, что принадлежало бы одному тебе. Отныне и навечно сама жизнь и все его существо — суть собственность императора. Он уже забыл, что когда-то, всего несколько лет, но у него было имя, которым нарекла его мать. Коадьютор молчал.
Мужчина сделал знак палачу, и тот нагнулся, придавил его к креслу, пока второй стягивал с него сапог. Страх, инстинктивное желание освободиться заставили его на минуту потерять обычное хладнокровие, но металлические кольца уже защелкнули на его голени, нога стала тяжелая и чужая, будто уже не принадлежала ему.
Мужчина смотрел на него с нескрываемой ненавистью, и коадьютор, всегда умевший читать людей, как открытую книгу, и теперь безошибочно понял, почуял, что вся эта игра бессмысленна, что тому не нужны ответы, ему нужны его страдания, не зависимо от признаний. «Имя!» Боль обрушилась подобно волне, внезапно, несмотря на ожидание, нарастая так стремительно, что перехватило дыхание. Ему казалось, еще секунда, и его вывернет наизнанку, пластины раздробят и сломают кости, а хрупкая оболочка разорвется. Имя… Где-то на окраине сознания промелькнуло воспоминание, неизмеримо далекое от этого ада, бережно хранимое им все эти дни в тюрьме. Тонкие прохладные пальчики нежно касаются его щеки, она часто дышит ему прямо в ухо, от чего тепло и щекотно. Губы ее улыбаются. «Джи...» Никто никогда не произносит его так, как она — с такой нежностью, любовью, лаской… Словно вода омывает все тело в полуденный зной, легкая, теплая, невесомая… Виттория улыбается, и от этой улыбки рвется сердце. Никогда он не знал подобного чувства, оно и боль, и великая радость одновременно. Золотистые волосы падают ей на лицо, и ему тоже… «Джи… Любимый...»
Он захрипел, корчась на стуле, дергаясь, пока пластины сжимались все туже, уродуя и ломая его плоть. Никогда! Никогда они не узнают этого воспоминания, не опоганят его грязными руками и сапогами… нет… Кровавый туман перед глазами полыхает багрянцем, такие закаты он видел лишь в Керете, таким был тот, когда он нес ее на руках в спальню, словно предрекая эту кровь и боль им обоим.
— Они все признавались, — шепчет ему в лицо его мучитель, но ненавидеть его он не в силах, ненависть, гордость, сила воли разом потеряли свой первоначальный смысл, отодвинулись далеко отсюда. Здесь, в красной комнате, был он и была боль, сжирающая его, и он готов был сдаться этой боли, позволить ей убить себя, лишь бы все кончилось поскорее.
— Они признавались, лорд коадьютор, а ты слушал их признания, как я сейчас слушаю твои. Некоторые говорили не сразу. Видишь ли, твои кости еще целы, ты пока сможешь даже ходить…
Голос его то доносится отчетливо, то сливается с непрестанным шумом в голове, и тогда он не понимает ни слова, хотя знает, тому нужны признания. Признания в чем?
— Видишь эту бумагу? — мужчина пододвигает свиток, но буквы расплываются, тошнота подкатывает к самому горлу, и он не может думать ни о чем, кроме боли, терзающей его ногу. — Это твое признание, коадьютор, — усмехается тот. — Ты отдал приказ вырезать три квартала южного Акрона, чтобы люди не могли поддержать нас на подступах к императорскому дворцу… Резня была адская… Ты приказал убить всех, женщин, детей, стариков…
— Нет… — хрипит он, силясь поднять голову. От нелепости происходящего ему хочется глупо рассмеяться. Бунтовщики убили сотни горожан, когда рвались ко дворцу, жаждая головы императора, а теперь его пытаются заставить поверить, что это все он. — Нет…
— Подписывай, — сухо командует мужчина. У него глаза убийцы, и коадьютор понимает, вот он, конец. Подпись, и все мучения кончатся. Он цепляется за ручки стула, липкие от непросохшей крови, едва не падая лицом на стол, прямо на треклятую бумагу, но усилием воли заставляет себя поднять голову.
— Это сотворили вы, ублюдки, и не надейся, что народ вам простит такое… — он выплевывает сгусток, во рту противный металлический привкус крови, комната вертится и плывет перед глазами.