— Молчишь? — он навис над ней, его лицо оказалось прямо перед ней, и Виттория невольно посмотрела ему в глаза, увидела там фанатичный блеск, испугавший ее, ярость, требовавшую выхода.
— Я все для тебя сделал! Освободил тебя из тюрьмы, куда бросил тебя твой прежний любовник! Но тебе и этого недостаточно! Ты как была шлюхой, шлюхой и осталась! — в бешенстве прошипел он.
Виттория вскинула голову, потрескавшиеся губы исказила жестокая усмешка. Ее всю трясло от гнева и ненависти к этому человеку, сила их поразила и напугала ее саму.
— Посмотри на меня, Ксандер! Даже такую, грязную, в синяках, в этих лохмотьях, ты желаешь меня! Идешь ко мне, хотя вокруг полно женщин по тебе! — Она видела, как судорога исказила его лицо, как оно потемнело от гнева, но остановиться уже не могла. — Ты — слабый, жалкий человечишка! Воображаешь себя богом, императором, а сам в ногах у меня готов валяться… Но ты мне не нужен! Ты мне противен, Ксандер! Меня тошнит от тебя!
Он схватил ее за плечо, замахнулся другой рукой, вот-вот ударит. Но Виттория и не думала увернуться, ей владел безудержный гнев и презрение к нему. Ксандер с трудом разжал руку, опустил ее.
— Не шути со мной, Виттория. Придержи язык!
— Зачем? Может, если я буду ласковой и послушной, ты помилуешь меня? Как тебе нравится, чтобы женщины ублажали тебя? — Она яростно плюнула ему под ноги. — Я лучше сдохну здесь!
Теперь бешенство овладело и им. Он прижал ее за плечи к стене, покрывало соскочило на пол, и Виттория осталась в одной порванной сорочке.
— Если хочешь, то да, сдохнешь в этой камере! Ты — преступница, и таким, как ты, здесь самое место… Я кое-что понял, Виттория, сколько я ни старался, ты просто шлюха. И отношения заслуживаешь соответствующего!
Он швырнул ее на койку, навис над ней, больно стиснул ее плечи. Рывком дернул сорочку вниз, оголяя ее грудь, припал к ней грубым поцелуем. Кровавый туман застилал ей глаза, Виттории казалось, если он прикоснется к ней, она просто умрет.
Она яростно отбивалась, но он перехватил ее руку, до боли стиснул ее, другой рукой шаря у нее под юбкой. Она закричала, но он тут же зажал ей рот ладонью, и эта пытка все длилась и длилась. Его прикосновения на ее теле, как отметины, которые ничем не смыть, унизительные и грязные. Она задыхалась от ненависти и отчаяния, понимая, что никто его не остановит.
Он на минуту отпустил ее, снял портупею и отшвырнул ее к стене, принялся за штаны. Виттория увидела себя будто со стороны: вот она лежит в порванной одежде на грязной тюремной койке, а ее мучитель теперь волен делать с ней все, что пожелает, так говорит новый закон Доминиона. В камере раздался тихий смех, и Ксандер с удивлением поднял голову. Виттория лежала, опираясь на грязный матрас рукой, на которой отчетливо проступали багровые синяки, в упор смотрела на него и смеялась. Он нахмурился, не понимая… Ее золотистые волосы рассыпались по голым плечам, укрывая от его взглядов, в серых глазах, устремленных на него — ненависть, неприкрытое презрение… жалость…
Она смеялась, и он в бешенстве повернулся, но ему никак не удавалось справиться с одеждой. Проклятая шлюха! Любви к ней не осталось, вот она — ее суть — грязная и непривлекательная. Она годится только на то, чтобы ее поимели и вышвырнули вон, или повесили! Но она смеялась… Смех становился все громче и безудержнее, она откинула голову, обнажая мелкие белые зубы, ее грудь соблазнительно вырисовывалась под волосами, но он уже и не хотел ее, не мог. Ее смех убил его, все равно, как выстрелом из арбалета. Он подхватил с пола портупею, почти опрометью бросился к двери камеры.
— Сука! Ты здесь сдохнешь, клянусь!
Дверь закрылась, а в спину ему все еще летел ее смех. И только когда шаги замерли далеко в коридоре, Виттория сползла с койки на пол, обхватив себя руками, и разрыдалась.
6. Джи.
Стена неровная и сырая, годами обточенный камень приятно холодит щеку, если привстать и прижаться к нему лицом. Это простое ощущение потрясло его в тот первый день здесь своей остротой и конечностью. Камень не должен был быть таким гладким, его обтесали сотни прикосновений задолго до него. Он попытался закрыть глаза, сосредоточиться на камне, на прохладной сырости его граней, но тщетно, ибо вокруг царил ад, поглотивший знакомый незыблемый мир. Зловоние, стоны, мольбы о воде или о смерти были со всех сторон. Спертый дух камеры наполняли запахи крови, испражнений и пота. Нет, он привык к ним за годы службы в сотнях застенков, где побывал. Но тогда он стоял по другую сторону этого кровоточащего ада, был их мучителем и палачом. Теперь он отчетливо понимал, что от него самого разит тем же смрадом, что и от сокамерников, что участь его не намного лучше их, а возможно и хуже. Но думалось об этом отстраненно, словно через силу. Сознание, всегда столь ясное и острое, притупилось, не в силах смириться и принять то, что окружало его. Как можно принять такое! Ни одно животное не способно так мучить других, как делают это люди, как делал он… «Я всего лишь выполнял свой долг!» — хочется закричать ему, но слушать его жалкие оправдания некому, да и сам он в них давно не верит. Он слишком хорошо знает, долг давно уступил место преданности, неважно, каким был приказ, он выполнял его, ничего не спрашивая и не зная сомнений. Нет, сомнения были, но он не позволял им взять верх. Теперь же все они, весь ужас и глубина человеческих мучений обрушились на него, а он слишком устал, чтобы сопротивляться.