— Эй ты! — детина окликнул другого заключенного, чьего имени сегодня не было в списках, кивнул на сгорбленного Джи. - Помоги ему встать!
Тот бережно, как мог, подхватил его под руки. Опираясь о шершавую стену, Джи встал, ковыляя, почти повиснув на заключенном, добрел до коридора. Он был не большой, не больше четверти лиги, но сейчас казался длинным, ему нипочем не пройти его самому, с отчаянием понял Джи. Но тут его подхватили другие руки, худые, в синяках и незаживших язвах, в запекшейся корке грязи и крови руки остальных смертников.
Снаружи было пасмурно, над головами стелились низкие свинцовые облака. Он дрожал от лихорадки на осеннем ветру, земля под ногами, уже схваченная первыми заморозками, была твердой и обжигающе холодной. Их собрали во дворе нынешней тюрьмы, где уже чернели шесть деревянных виселиц с новыми пеньковыми веревками. Черные плащи, запрудившие двор, напоминали стаю озябших ворон, уныло теснились поодаль от смертников. Все тот же детина зачитал общий на всех приговор: «Государственная измена, пособники императора, притеснители народа...»Джи почти не слушал этот громкий назойливый голос. Он смотрел на грязный замшелый двор, на петли, покачивающиеся на ветру, не вполне еще осознавая, что это и есть то последнее, что он вообще увидит в жизни.
Вот детина неожиданно умолк, частая дробь лошадиных копыт по каменной дороге, ведущей к тюрьме, всадник спешивается, что-то быстро говорит палачу, черные плащи беспокойно переглядываются, и до узников долетают обрывки отрывистого южного говора вестового:
— Мятеж в городе… Члены правления убиты… И черные плащи тоже…
Быстрые голоса становятся неразборчивыми, а с неба сеется мелкий колючий дождь.
— К демонам ваши казни! — выкрикивает вестовой, швыряя промокшую шляпу на землю. — Мне нужны люди, чтобы защищать то, что осталось! Разве вы своими силами не справитесь с этой жалкой кучкой трупов?!
Детина нервно комкает бесполезный теперь свиток, под дождем бумага размокает и имена на ней расползаются кляксами.
— Казнь отменяется! Вернитесь в свои камеры! Кто попытается бежать — пристрелю на месте! — орет он в бессильной ярости. Шатаясь, узники поворачиваются назад к треклятому коридору. Джи стоял, привалившись к стене, запрокинув голову навстречу унылому осеннему небу. Дождь все набирал силу…
Спустя всего несколько дней правительство Ксандера пало, сметенное новой волной народного восстания. И пришедшие к власти люди внезапно обнаружили, что некогда могущественный Доминион лежит в руинах, дома, дороги и городские стены разрушены, города один за другим выходят из состава прежней империи, все летит под откос... Тюрьмы были переполнены, и новая власть пообещала полную амнистию всем заключенным, если они отработают на восстановлении городов десять лет каторги. Несогласных казнили сразу.
4. Каторжник.
1. Возрождение.
Сперва росток был слабым, бледным без солнца, он едва поднимал макушку над булыжниками мостовой, куда его забросил гуляка-ветер еще семечком. Ему было нипочем не выжить среди камней, без дождя и клочка земли. Но вопреки всем предсказаниям, он упрямо тянулся к солнцу, покачиваясь на ветру хрупким блеклым стеблем — вот-вот переломится от дуновения. Виттория часами наблюдала за ним, прильнув щекой к решетке — окно ее камеры как раз выходило во двор городской тюрьмы. В народе цветок называли полевица, сорный цвет, везде пробьет себе дорогу, но ей не верилось, что и здесь он выживет. Шли дни, складываясь в недели, над Доминионом пронесся ураган, навсегда стерший с лица земли и ту империю, где она носила шелк и золото, и тех людей, что вершили судьбы сгинувшего мира, а после кровавая смута пожрала и самих зачинщиков бунта. Многое изменилось, а полевица все росла. И вот она стоит снаружи, одетая в домотканое платье, неумело покрашенное черной краской — его ей выдал бывший ее надзиратель, ибо своей одежды кроме ветхой сорочки у Виттории не было. Она стояла, жмурясь от яркого осеннего солнца, не зная, куда идти, и смотрела на полевицу, теперь они обе были по одну сторону от решетки. Потом присела на корточки, погладила жесткие колючие листья, и слезы, крупные и неудержимые, покатились на камни, на ее пальцы, по неровно вышитому воротнику этого чужого платья, по исхудалым бледным щекам, с которых сошел румянец. Виттория впервые с момента ареста позволила себе плакать по себе, по прежнему миру, по Джи. Главное — Джи…