Девушка нахмурилась, повернулась к мужчине, сидящему напротив.
- Это и есть…
- Каторжники, - утвердительно кивнул тот, без интереса бросая взгляд в окно. - Мы в Вергаре, Гвен. Это поселение каторжников.
Под осенним хлестким ветром его трясло от холода, но он продолжал стоять неподвижно, глядя прямо перед собой. Лучше уж мерзнуть, чем глотать каменную пыль и махать киркой. Позади него Гарей негромко сказал:
- Новое начальство пожаловало. Говорят, он надзирал за восстановлением Акрона… И ни одного каторжника у него не умерло.
- Конечно! - презрительно хмыкнул Колин Маккин, - они все сдохли, как только этот ублюдок уехал!
Он не обратил на их перепалку внимания, сосредоточенно глядя на носки рассохшихся сапог, которые уже несколько раз обматывал бечевкой, чтобы хлипкая подошва не отставала. Все эти разговоры его не касались, не имели смысла.
Кто-то ткнул его локтем в бок.
- Эй, Дис, подвинься! Ходят слухи, что новый начальник поселения привез с собой и дочку. Хочу поглядеть на красотку! Шутка ли, два года и ни одной юбки в округе, одни ваши тощие задницы, - и он хрипло расхохотался.
Экипаж остановился, и наружу вышел мужчина в добротном меховом плаще и сюртуке с нашивкой провинции Акрона. Он оглядел кучку узников, презрительно передернул плечами.
- Меня зовут Брюс Витней, и я — ваш новый начальник поселения. Я теперь отвечаю за вашу работу здесь. К оттепели вы должны закончить дорогу, и вы ее закончите! Я не собираюсь лютовать и требовать невозможного, но не потерплю лени. Если вы выполняете норму, никаких наказаний не будет, это я вам обещаю. Надеюсь, у нас не возникнет недопонимания, господа!
Он еще раз оглядел молчавших людей, коротко кивнул одному из надзирателей.
- А теперь продолжайте работу.
Экипаж тронулся, и кто-то внутри быстро задернул занавеси.
- Ну, что стали? Слышали господина Витнея, ублюдки? Берите кирки! Иначе в лагерь попадете ночью…
- Вот тебе и поглядел на красотку, - пробубнил Колин, поднимая лопату и с остервенением вгрызаясь в сухую каменистую землю.
Его соседи угрюмо молчали, возвращаясь к работе.
- Похоже, этот Витней еще хуже прежнего начальника, - Гарей поравнялся с Джи, размахнулся киркой, хотя спина ныла от монотонной тяжелой работы. Джи не ответил. Проклятая цепь до крови натерла больную ногу, и теперь он старался как можно осторожнее перенести весь вес на здоровую.
Он промешкал минуту, и тут же рукоять кнута больно ткнула его в спину. От неожиданности он потерял равновесие и упал бы на землю, но его подхватила крепкая рука Колина.
- А ну-ка хватит прохлаждаться, имперские отродья! - проорал один из надсмотрщиков, замахиваясь кнутом снова.
Колин выпустил Джи, чертыхаясь отошел в сторону к своей группе, отвернулся, когда хлыст обрушился на плечи Джи. Но тот только ссутулился еще больше, припадая на больную ногу, методично поднимая и опуская кирку. «До оттепели закончить дорогу...» Взмах кирки, острый край опускается на промерзшую землю, вгрызается в нее, откалывая большие пласты… Сейчас осень, впереди зима, а зимы в Вергаре свирепы и морозны… До оттепели они не доживут…
Примечание: "дискальпи" - хромой, кривостопый.
6. Джи. (Тогда).
Как и предрекал надсмотрщик, в лагерь они вернулись уже в сумерках. Каторжники еле передвигали ноги от усталости и холода, шли молча, угрюмо, ибо опоздание значило, что похлебка с бобами и жиром будет уже холодной, и то варево, что им щедро разливали в кружки после, тоже не теплее ледяной воды, не способное ни утолить жажду, ни согреть, а между тем небо белело, к первым заморозкам. У входа в лагерь, обнесенный грубым бревенчатым частоколом, с них сняли кандалы, и они гуськом засеменили в свои бараки. Ели молча и торопливо, наспех глотая застывшие в отвратительной жиже куски.
Все, о чем теперь мечтали узники, это укрыться одеялами, спасаясь от ледяных сквозняков и холода наступающей зимы. Даже говорливый обычно Гарей молчал, разделяя всеобщее угрюмое настроение Джи лег на койку, вытянув гудящие ноги. Его не зря прозвали дискальпи — хромоногим, из-за его увечья, навсегда обезобразившего походку. Одеяло было слишком коротким, и он набросил поверх и истрепанный сюртук. Но как бы они все ни уставали на проклятых работах, как бы ни были истощены и измождены голодом и побоями, сон не шел к нему. Джи лежал, вытянувшись на койке, глядя в покосившийся потолок барака.
Временами ему начинало казаться, что вся прошлая жизнь была плодом его воображения, порождением горячечного бреда, с которым он как-то слег на две недели под Акроном. И если бы не Гаррей и Колин, поившие его чуть ли не с ложки горькими отварами, и его кости сейчас бы гнили в оврагах близлежащих лесов, куда сотнями свозили тела заключенных. Но он не умер, хотя в целом свете не было ничего, ради чего стоило бы жить. Ничего, кроме мыслей о Виттории. Но и о ней Джи запретил себе думать, ибо мысли эти разрушали его и делали слабым. Невыносимо представить, что она могла погибнуть, но и думать, что Виттория живет в таком же аду — пытка! И ощущение собственного бессилия — унизительного и горького, наполняло его черным отчаянием. Он плохо помнил теперь первые месяцы после неожиданного помилования. Он не был рад ему, ибо там, в тюремном дворе, готов был умереть и даже принял бы казнь как избавление. Но избавления не было. Тогда он еще не знал, что бунт, набиравший силу в Акроне, Керете, Босане и всех крупных городах, скоро сметет прежнее правительство, что те, кто пытали его в красной комнате, сами взойдут на плаху. И в новом мире, хрупком и неустойчивом рабочая сила внезапно оказалась на вес золота. Каждый узник стал ценен, вспомнили и о нем.