Кто-то рвет у него на спине рубаху. Но Витней не замечает его состояния, и на миг Колин думает, что начальник лагеря сошел с ума — пороть мертвого! Милостивые боги! Но Колин ошибся. Витней едва заметно кивнул помощнику.
- Десять плетей, - ровно и отчетливо говорит он, не глядя на толпу.
Плеть с противным свистом рассекает морозный воздух, и Колин смотрит себе под ноги, беззвучно бормоча акронские ругательства. И все равно слышит жуткий хрип Диса, корчащегося между столбами. Про себя он считает удары, невольно прислушиваясь, после какого из них хрипы смолкнут. Три… Пять… Снег на помосте стал черным, хотя Колин и понимает, это просто кровь, и завтра ее засыплет новым снегом. Шесть… Семь… Хрипы смолкли, вдруг понимает Колин, стискивает руки до боли в пальцах. Проклятый безумец все же нашел, что искал… Надеюсь, теперь ты хотя бы спокоен, Дис, там, куда отправился…
Но плеть свистит снова и снова. Восемь, девять, десять… Как только он отсчитывает последний десятый удар, Витней разворачивается к ним спиной, не глядя уже, как надсмотрщики снимают с цепей бесчувственное тело и швыряют на доски. И тут, о чудо, Дис кашляет кровью, мелко дрожит всем телом, но он жив! Вот упрямец!
Уже товарищи по бараку - он, Гарей и еще двое - за руки и за ноги осторожно несут его внутрь, кладут на койку, и Колин в бессильном гневе смотрит на спину друга, превратившуюся в кровавое месиво, посиневшую и вспухшую. Он не смеет притронуться к ней, чтобы не причинить ему лишней боли, и только набрасывает на него одеяло.
Диса трясет так, что ему слышно, как его зубы выбивают дробь. Бескровное лицо посерело, глубоко запавшие глаза закрыты, он напоминает мертвеца, и Колин не сомневается, Дис не переживет эту ночь.
10. Дис.
Он очнулся от холода, трясясь под тонким ветхим одеялом. Рубашки на нем не было, только какая-то тонкая ткань наброшена на голую спину. Минуту или две он бессмысленно смотрел в деревянный потолок барака, слыша, как завывает ветер снаружи. Обветренные потрескавшиеся до кровавых корок губы искривила горькая гримаса, и он зашелся долгим мучительным кашлем, согнувшись на койке. Значит, вот как! Он не умер. Опять!
Джи с яростью погрозил невидимому врагу сжатым кулаком. Даже сдохнуть ему не дали, суки дети! Кашель постепенно перешел в судорожный хриплый смех, страшный в своей обреченности. С трудом он перевернулся на спину и едва не зарычал от боли в кровоточивших рубцах.
- Будьте вы прокляты… Прокляты…
Он и сам не знал, кого проклинает, быть может, себя и свои мысли. Он был слишком самонадеянным, раз хотел так легко освободиться ото всего этого. От каторги, от ненавистного Витнея, от Гвен, от самого себя…
Кое-как ему удалось перевалиться на бок. Руки и ноги дрожали от напряжения и слабости, он натянул на плечи одеяло, пытаясь унять дрожь, сполз с койки.
Внезапно стены барака закружились перед глазами, и он упал ничком на выстуженный пол. От бессилия и ощущения полнейшей беспомощности он заорал, но сам услышал только глухой хрип. Калека, жалкий бесполезный обрубок человеческой плоти! Как он мог вообще думать, что способен на что-то, хотя бы умереть! Как мог самонадеянно полагать, что хоть в чем-то еще влияет на собственную судьбу?
Джи с горечью понимал, что никогда ему не вырваться из этой тюрьмы, какой стал не деревянный барак и железные кандалы, а собственное его тело и мысли. Сейчас не было привычной стены равнодушного безразличия, какую он воздвиг между собой и этим проклятым миром, не было обманчивой иллюзорной надежды, что он, САМ, в любой миг может покончить с этим жалким существованием. Никогда! Никогда, никогда… Не сбежать, не вырваться, не освободиться… Запретные мысли о Виттории, о своей вине обрушились на него во всей своей обличающей тяжести, грозя раздавить и уничтожить. Темнота надвинулась, подползла к нему, алчно протягивая свои щупальца, но Джи не мог, да и не хотел сопротивляться ей. Я виновен! Я знаю, что не спас ее… А потом тьма обрушилась всей своей мощью и поглотила его, Вергару и весь проклятый мир…
Колин осторожно перевернул тщедушное худое тело Диса на живот, цокнул языком, увидев полопавшиеся корки на рубцах на его спине. Вот ведь упрямая голова этот хромоногий! С той минуты, как вернувшись в барак, они нашли его валяющимся на полу, он так и не пришел в себя, не двинулся даже, только изможденная впалая грудь с хрипом поднималась и опускалась, свидетельствуя, что несчастный еще жив. Колин с сожалением укрыл его одеялами. Может, так и лучше, он хотя бы умрет не мучаясь. Снаружи он услышал хруст снега под чьими-то торопливыми легкими шагами и еще шаги, тяжелее и медлительнее первых.