- Вам лучше, - заметила она, искоса поглядывая на Джи.
- Да… Благодарю Вас, - наконец выдавил он, не глядя на девушку. Гвен опустила голову, делая вид, что в десятый раз разглаживает невидимую складку на кровати.
- Не стоит. Я понимаю, что оказала Вам медвежью услугу. - Ее чувственные губы изогнулись в невеселой улыбке. - вы ведь хотели умереть, так?
Он угрюмо молчал, глядя в сторону. Почему эта настырная девица никак не уйдет?!Принес же ее демон!
Гвен тоже молчала, не поднимая головы, потом наконец вздохнула, натягивая перчатки. Джи отвел глаза, чтобы не смотреть, как дрожат ее тонкие пальцы.
- Я оставлю Вам мази и чистую ткань для перевязок… И мне жаль, что Вы не хотите жить… - пробормотала она, кусая губы.
Джи выпрямился, ослепленный темным гневом, почти презрением к этой непроходимой идиотке. Как можно жить здесь, где человеческое достоинство растоптано и уничтожено по капризу одного-единственного человека? Как можно думать о завтрашнем дне, когда эта тюрьма бесконечна и унизительна!
Гвен, натолкнувшись на яростный взгляд узника, подскочила с койки, одернула платье. Уже уходя, прямо посмотрела на Джи.
- У Вас с моим отцом гораздо больше общего, чем Вы думаете, Дис, - с горечью произнесла она. - Он тоже считает меня дурой!
Гвендолен Витней ушла, но он не чувствовал облегчения, одну непонятную смутную досаду на нее, на самого себя. Когда-то давно он позволил себе видеть в ком-то человека, живую обнаженную душу, любовь к ней воскресила его, а после едва не уничтожила. Боль от ее потери ослепила его, лишила всего, что еще оставалось. И чтобы выжить, хоть и непонятно зачем, ему пришлось снова воздвигать прежние стены, лежавшие в руинах, не позволять себе больше чувствовать ТАК, как научила его Виттория… Гвен Витней — просто избалованная капризная стерва. Но почему-то думать так о ней не получалось.
А еще через день Гаррей начал кашлять. Ему становилось все хуже и хуже. Но на требования, мольбы и угрозы каторжников охранник лишь пожал плечами.
- Лекарь не для вас, сучьи дети! Заткнитесь и спите!
Джи не мог спать и в бессилии ворочался на своей койке, дожидаясь безрадостного утра.
Когда в барак вошла Гвен, он ждал ее, даже поздоровался.
- Помогите мне, найдите моему другу врача! - сказал он.
12. Виттория.
За низкими потрескавшимися оконцами комнаты мела метель и выла стужа, и Виттория поморщилась, когда открылась дверь и ее босые ноги обдало хлестким сквозняком. Вошедший Азра скинул сюртук, аккуратно расправил его и повесил на край стула. Эта его педантичная аккуратность подчас напоминала ей Джи в пору их знакомства, и тогда привычная глухая боль снова поднимала голову и ворочалась в той темной бездне, куда Виттория заперла ее. Она до крови прикусила губу, отвернулась, глядя на унылый пейзаж за окнами. На много лиг тянулись леса и пригорки, плохо отремонтированная дорога не позволяла двигаться быстро, а дни становились все короче и холоднее. Он обнял ее за плечи, наклонился, целуя в обнаженную шею.
- Ты вся дрожишь…
Виттория отстранилась, обхватила себя руками.
- Это от холода.
- Мы в северной провинции, - пояснил Азра, не делая больше попыток обнять ее. - В Вергаре лютые зимы. Он снял рубашку, расправил одеяло.
- Пойдем спать, завтра нам предстоит долгая дорога.
Виттория согласно кивнула, но все медлила, прислонившись пылающим лбом к холодному стеклу. Вот уже много недель один постоялый двор сменяется другим, одна дорога — другой, и их десятки, а то и сотни. Но винить ей некого, она сама уговорила Азру уехать из Керета, малодушно сбежала от призраков прошлого и себя самой. Когда она говорила ему о новой жизни далеко, в провинции, среди цветущих полей и лесов, то и сама верила в эту иллюзию, верила, что сможет. Она просто смертельно устала жить с этой незаживающей раной, с памятью о Джи, с ощущением неполноты самой себя. Сперва Азра наотрез отказался. Он нахмурился, принялся ходить из угла в угол, впервые Виттория видела, как он потерял всегдашнюю невозмутимость и самообладание.
- Нет, Виттория! Мы никуда не поедем! - отрывисто произнес он, не глядя на нее. - Я не могу все бросить! Посмотри вокруг — страждущих, калек и умирающих сотни! Мы не можем бросить их всех!
Но она больше не желала слушать его, не желала жить среди крови и человеческих страданий ни единого дня! Страшно бледная, она все же нашла в себе силы посмотреть на Азру, прямо в эти строгие укоряющие глаза мученика.
- Я могу! Я могу все бросить! Мы не спасем всех, Азра! А я хочу просто жить… для нас… родить тебе ребенка, радоваться миру… я устала…
По ее бескровным щекам текли беззвучные слезы, и он немного смягчился, даже неловко обнял ее вздрагивающие плечи.
- Я знаю, Виттория… Ты много работаешь, останься завтра дома…
Она подняла на него неверящие глаза, немо покачала головой, задыхаясь от подступающего отчаяния и слез.
- Нет! Не понимаешь! Я не могу больше! Не могу… Если мы не уедем, я умру… - она вцепилась в его рукав, зашептала с лихорадочным отчаянием не своим, хриплым голосом:
- Я знаю, что умру здесь… Спаси меня, Азра! Ты же обещал… Увези меня отсюда… далеко… - Все ее хрупкое тоненькое тело содрогалось от рыданий в его руках, впервые он видел Витторию такой слабой, почти безумной, и вопреки здравому смыслу, его охватила щемящая нежность к ней, желание защитить ото всего, что ее пугает. Азра крепче прижал ее к себе, целуя в макушку.
- Хорошо. Мы уедем, только дай мне пару недель закончить дела… У меня есть деньги, мы купим дом, какой ты захочешь… и дети… - она все еще всхлипывая прильнула к нему так тесно, что все тело тут же отозвалось острым мучительным желанием, и он сам устыдил себя.
- Увези меня, - бессвязно шепчет она у него на руках, и уже и сам не понимая, как так вышло, он наклонился, легко касаясь губами ее соленых от слез губ, и они раскрылись доверчиво и полно. Не помня себя, он снял ее сорочку, впервые видя ее без одежды, каждый соблазнительный изгиб и линию этого восхитительного тела, принадлежащего ему. Как в забытьи, он склонился над ней, целуя нежную кожу ее плеча. Ему казалось почти святотатством касаться ее, и в то же время страсть обрушилась на него, ошеломленного ее силой, не способного ей сопротивляться. Он погружался в нее, как в бездну, еще пугающую своей темнотой, но слишком манящую, чтобы отступиться. Виттория прерывисто всхлипывает, обхватывает его шею руками, не позволяя отрываться от ее губ. Милостивые боги, да он и не смог бы теперь, как не мог отказаться от этой женщины сейчас, оставить ее. Никогда прежде близость не вызывала такого восторга, кажется, впервые с ней он чувствовал себя не просто ее мужем, но сообщником, любовником, мужчиной…
Когда все кончилось, он благодарно поцеловал ее в плечо. Виттория не отстранилась, но Азра сразу почувствовал перемену в ее настроении, словно все ее мысли теперь были не о нем и о случившемся сейчас. Она смотрит на него сухими блестящими глазами твердо и пристально.
- Ты дал мне слово, - тихо говорит она. - Две недели…