13. Когда мы встретимся вновь…
Виттория с трудом поспевала за Азрой, стараясь в кромешной темноте не сойти с узкой, свежепротоптанной тропки в снежных сугробах. Их провожатый освещал дорогу масляным фонарем, который выхватывал из тьмы то приземистый деревянный барак, то хозяйственные постройки, то — на миг у Виттории все внутри похолодело — деревянный помост с вделанными в столбы цепями. Она отвернулась и поспешила вслед за Азрой, тщетно стараясь унять дрожь. В свисте вьюги ей слышался звук, с каким плеть рассекает воздух прежде чем обрушиться на спину…
Наконец они остановились перед очередным бараком, провожатый отпер тяжелую грубо сколоченную дверь, и на них пахнуло сырым спертым воздухом тюрьмы, духом немытых мужских тел, пота и чего-то еще, липкого и страшного. Виттория вся дрожала, не в силах заставить себя переступить порог, она узнала этот назойливый, хоть и едва уловимый запах, так пахла смерть. Азра нетерпеливо оглянулся на нее, и Виттория не глядя по сторонам, пошла по узкому проходу между койками. Просто не поднимать головы, не смотреть на людей, заключенных здесь, это слишком страшно и больно, не надо… Они поравнялись с крайней койкой у самой стены. На ней под двумя ветхими одеялами дрожал в лихорадке больной. Одного взгляда на него было достаточно даже ей, чтобы понять — мальчик не выживет. Азра склонился над ним, щупая пульс, и Виттория с пронзительной нежностью заметила, что тот совсем юный, явно их хорошей семьи. Правильные тонкие черты лица заострились и приобрели землистый цвет, в широко раскрытых невидящих глазах отражался свет лампы. Азра откинул одеяло, приложил ухо к его груди, которая тяжело поднималась и опускалась, как поломанные кузнечные мехи. Азра поднялся, встретился взглядом с Витторией и молча покачал головой.
- Кровавая лихорадка, - тихо сказал он, ни к кому не обращаясь. - Вы позвали меня слишком поздно…
- Поздно?! - из темноты выступила чья-то худая угловатая фигура. Лицо арестанта искривила судорога бессильного гнева.
- Никто здесь и пальцем не пошевелит ради треклятого каторжника, доктор! - он хрипло, зло рассмеялся. Впрочем, смех этот тут же перешел в кашель, и тот отвернулся. Азра шагнул к нему, роясь на ходу в сумке.
- Я могу дать Вам порошка… Он облегчит кашель…
- Оставьте! - резко ответил каторжник, почти оттолкнул руку доктора. - Вы никому здесь не поможете! Ни Вы, ни Ваша…
- Жена, - спокойно уточнил Азра, убирая лекарство назад в сумку. - Мне жаль.
Мир остановился, время причудливо повернуло вспять или она сошла с ума? Медленно, словно боясь расплескать свою боль и надежду, Виттория подняла голову, вглядываясь в темноте в его лицо. Возможно ли? Эти глаза, губы, упрямая складка меж бровей… Нечеловеческая боль разодрала сердце. Прямо под ногами разверзлась пропасть, и Виттория ничего больше не чувствовала, кроме сумасшедшего падения. Края смыкаются над головой, надвигаются на нее, вот-вот раздавят. Она стояла, беспомощно опустив ослабевшие руки, неотрывно глядя на него, не замечая, как по щекам бегут крупные соленые слезы. Джи тоже смотрел на нее — этот отчаянный, яростный взгляд одновременно и согревал ее всю и отталкивал, словно он раз и навсегда провел черту между ней и собой и не желал ее участия в своей судьбе, но старался запомнить ее всю, не пропустить ни черточки. Виттория с острой мучительной нежностью увидела, как его лицо исказила судорога застарелой боли, когда он, неуклюже припадая на хромую ногу, отвернулся и заковылял прочь, к своей койке. При мысли, что он уходит, и ей самой больше нечего делать здесь, среди каторжников, ее охватила паника. Нет, нет! Не может она уйти! Не теперь, когда знает, что Он жив! И тут же на нее обрушилась новая волна боли: Джи — каторжник! Теперь она отчетливо видела и кандалы на его ногах, и старую, явно с чужого плеча одежду, и его нога… Она прикусила губу, чтобы удержать слезы, метнулась было к нему, но твердая рука Азры тяжело легла ей на плечо, удерживая на месте. И тут Джи поднял голову, и взгляд его, устремленный на простенькое кольцо на ее пальце, ожег, как удар хлыста.
- Уходите, доктор! Мы справимся здесь сами.
«Джи! Джи! Не поступай так! Я не знала… Я люблю тебя, я всегда…» - Виттории казалось, она кричит, весь мир слышит этот отчаянный вопль, он звенел у нее в ушах, пока Азра вел ее по бараку назад к двери, пока они пробирались по заснеженной тропе до повозки, пока ехали назад, в гостиницу… Он и теперь звучал внутри, она вся была этим слезным захлебывающимся криком, пока Азра, усадив ее перед камином, грел ее руки в своих ладонях. Почему-то именно теперь ей казалось, что она умерла…
Он готов был кричать от радости и одновременно выть от отчаяния. Увидев ее, Джи сперва усомнился. Должно быть, темнота и воображение вытворяют с ним скверные шутки, он еще не переболел ей, и Виттория все еще мерещится ему во всех женщинах. Но стоило увидеть ее глаза, все те же, никаких сомнений не осталось. Сердце его рванулось к ней, словно пес, узнавший хозяина, но он тут же заставил себя не двинуться, не показать вида... Жена! Виттория — жена лекаря! Эти слова падали в пропасть, не доходя до его сознания и вместе с тем он ясно понимал — это правда. Вот она перед ним — живая, во плоти, почти та же, что он запомнил. Но между ними пропасть! И пусть она остается на той стороне, живет в благополучии, пусть рядом кто-то заботиться о ней… Огромным усилием воли он задавил в себе гнев и ревность, осталась лишь бесконечная нежность к ней, мучительная любовь, которая угаснет лишь с его смертью. Она — его самая большая боль, с которой он бы не расстался ни за какие сокровища, даже за свободу… Те несколько минут, что им еще были отпущены, он позволил себе жадно смотреть на нее, чтобы запомнить ее всю: высокий лоб, полные слез глаза, знакомый до боли изгиб губ, ее нос, щеки, тонкие брови… Волосы ее теперь не уложены в хитроумную прическу, а собраны сзади и безжалостно стянуты в узел на затылке, она стала старше, строже, но еще красивее… Виттория… Одно имя ее — его молитва и обещание чего-то там, за порогом смерти и всех страданий. Как трудно, почти невозможно отпустить ее, не смотреть. Как она идет к двери барака, как ее легкие шаги затихают снаружи, и она исчезает, словно ее никогда здесь и не было… Он лег на койку, впился зубами в край подушки, рыча от боли и горечи. Не уходи! Ты — вся моя жизнь! Ты больше жизни…
Он долго лежал так, не слыша ничего, едва понимая, что происходит в бараке. И поднял голову, только когда Колин, все еще сидевший у постели больного, тихо сказал:
- Гаррей умер.
- Так лучше, - угрюмо отозвался Джи, глядя на него мутными, налитыми кровью глазами.