15. Джи.
Шаги по опустевшему двору он услышал сразу, сел на койку, без интереса глядя на дверь. Гвен тихо открыла ее, проскользнула внутрь. Наклонилась, обдав его морозным воздухом и холодом. Глаза блестят в жадном нетерпении, она приоткрыла губы, словно надеясь, что вот сейчас он ее поцелует. Джи же молча смотрел на нее, охваченный одновременно вожделением к ней и злостью. Гвен села на край койки, принялась торопливо расстегивать платье. От ее неприкрытого желания, бесцеремонности в жажде получить то, зачем Гвен пришла сюда, его охватил жгучий, все затмевающий гнев на эту женщину, на самого себя. Хрипло дыша, Гвен наклонилась к нему, в расстегнутый лиф платья ему видно было маленькую упругую грудь, бурно вздымавшуюся от ее дыхания. Не помня себя, он толкнул ее на кровать, прижавшись грубым поцелуем к ее обнаженной шее. Светлые волосы ее пахли лавандой, запах этот щекотал ноздри, будил другие воспоминания, хоть Джи и понимал, что Виттория потеряна для него навсегда, их дороги разошлись, но как мучительно трудно с этим примириться! Он набросился на Гвен, подминая ее под себя, больно стискивая руками ее бедра. Она глухо вскрикнула, в широко распахнутых глазах, устремленных на него, Джи прочел желание, вызов, но не страх. Он же почти ненавидел Гвен в эти минуты, пока судорожно цеплялся за подобие страсти и хоть какой-то жизни, хоть и знал, что без Виттории никакой жизни больше не будет. «Лучше бы я умер!» - угрюмо подумал он. Гвен обняла его за шею, заставляя смотреть на нее. И Джи, сам себя ненавидя за ту власть, что имела сейчас над ним эта женщина, за слабость, вынуждавшую его самого содрогаться от желания в ее объятиях, ответил ей яростным взглядом. Он видел, как Гвен закусила губу, зажмурилась, от его пальцев, сжимающих ее плечи, наверняка останутся синяки, но он не чувствовал за это вины. Ему хотелось причинить ей боль, хотелось свернуть ей шею, желание это было так сильно, что на миг испугало его самого. Медленно он убрал руку с ее шеи, растерянно глядя, как в ее аквамариновых глазах плещется страх и вожделение.
- Уходи, Гвен! - хрипло пробормотал он, садясь на постели, отворачиваясь от нее. Гвен так и осталась лежать, даже не прикрывшись, все еще тяжело дыша.
- Я мог тебя убить… - Он все еще не верил, что сжимал ее шею руками, что думал об этом, хотел этого! Гвен приподнялась на локте, посмотрела на него долгим непонятным взглядом, распухшие губы тронула чуть заметная улыбка.
- Нет, не мог, - в ее холодном голосе сквозит насмешка, превосходство, отчаяние. Они ослепили его, наполняя черным гневом и горечью, в глубине души Джи понимал — Гвен права! Он не смог бы причинить ей вреда. Не из достойных побуждений, а из малодушного страха за свою никчемную жизнь! Каким бы адом ни было прозябание в Вергаре, все они — лишенные естественных человеческих радостей, самого достоинства и самоуважения, упрямо цеплялись за жалкое существование, ибо страх смерти был все же сильнее.
Гвен тоже встала, деловито поправила задранные юбки, наклонилась, проворно застегивая пуговицы на лифе. Ему видно было только ее порозовевшую щеку, скрытую волной непослушных волос.
Наконец она привела себя в порядок, выпрямилась, в упор глядя на него.
- Почему ты такой? Из-за нее? - как она ни владела собой, голос все же дрогнул, она прикусила губу, тревожно глядя в его лицо, ища малейшие подтверждения своих подозрений, с детской надеждой, что он опровергнет их. Джи зло шепнул, наклонившись к ее побледневшему лицу:
- Да.
Гвен отвернулась, но он все равно видел, как предательски задрожали у нее губы. Тонкие пальцы бесцельно теребят брошь на платье, плечи ссутулились и поникли, но ему не было ее жаль сейчас.
Она долго сидела молча, отвернувшись, а когда повернулась, по ее лицу уже невозможно было прочесть недавней обиды и смятения. Губы ее чуть дрогнули:
- Больше мы не увидимся. Завтра тебя снова отправят на работы, - она скользнула взглядом по его худой фигуре и искалеченной ноге. - И оденут кандалы.
Молча он смотрел, как Гвен идет к двери, берется за грубо выструганную деревянную ручку.
- Прощай, Дис, - глухо проговорила она, подождала минуту, но Джи не ответил.
16. Подозрения.
Последние месяцы перед поздней оттепелью выдались особенно суровыми. Ударили такие морозы, что даже деревья стояли все обледеневшие и ломались, как хрупкие льдинки. В бараках царило уныние и тишина. Выстуженный воздух обжигал легкие, вызывая приступы сухого мучительного кашля, но вопреки самым мрачным предположениям, никто не умер.
Гвен уехала еще два месяца назад, и Джи вздохнул бы с облегчением, если бы не непрестанные мысли о Виттории и о ней тоже. Нет, он никогда не полюбит Гвен Витней, но та отчаянная дерзость, с какой она нарушала правила, затронула что-то внутри. Ночами, лежа без сна и глядя в потолок, он вспоминал не ту единственную ночь с Витторией, а короткие яростные встречи с Гвен. Пусть и так, но она на какое-то время пробудила его к жизни, и теперь это чувство причиняло муку, подобно тому, как отогреваясь обледеневшая рука или нога в тепле заставляют кричать от боли. Он давно смирился с невозможностью их общей с Витторией судьбы, с тем, что не спас ее. А теперь еще и с тем, что предал саму память о ней. Странно, но гнева на нее, ревности он больше не чувствовал, одну сладостную боль от того, что Виттория жива.
В один из сырых весенних дней каторжников отправили на работы в лес, рубить деревья на стропила для моста, взорванного некогда бунтовщиками. Колин с наслаждением вдохнул знакомые запахи, пьянящие после смрада тесного барака больше хорошего вина.
- Говорят, Гвендолен Витней вышла замуж, - он покосился на молчаливого Джи, но тот, казалось, не слушает его, и только по напряженным плечам друга он понял — Дис все слышал.
- И скоро вернется в Вергару…
- Ясно, - сухо бросил Джи, снова берясь за топор и размахиваясь, неловко опираясь на покалеченную ногу. Больше они с Колином не разговаривали. А спустя еще два дня у ворот, отделяющих поселение от крестьянских деревушек и правда остановился экипаж. Узников как раз построили цепочкой, чтобы снять кандалы, и Джи прекрасно видел, как наружу вышел невысокий пожилой мужчина в дорогом камзоле, подал руку, помогая жене. Изящные тонкие перчатки, она подхватила юбки темного дорожного платья, замерев на миг на подножке, жадно впившись глазами в неровный строй каторжников. Волосы собраны в узел, шерстяной плащ укрывает всю ее, но даже он не может скрыть вздувшегося живота, который Гвен бережно придерживает рукой, облокотившись на плечо мужа.
Джи смотрел на нее, не чувствуя ни желания, ни нежности, одно опустошение и растерянность. Он никогда не думал о ребенке, о их общем с Гвен дитя в пору их коротких лихорадочных встреч. И вот она стоит перед ним, не скрывая своего нового положения. Беспокойные аквамариновые глаза нашли его в толпе, она с вызовом вздернула подбородок, едва заметно качнула головой, все еще прижимая ладонь к чреву, будто защищая ребенка ото всего мира и от него тоже. Они смотрели друг на друга всего минуту, потом Гвендолен отвернулась, что-то быстро заговорила мужу и больше не оборачивалась на каторжников.
В бараке Джи сел на койку, не чувствуя даже привычной боли в ноге. Ребенок! Ребенок Гвен… От их навязанной связи не должно было остаться памяти, и все же мысли, что когда он умрет, часть его останется существовать в этом мире, приносили странное успокоение. Колин, исподтишка наблюдавший за другом, с удивлением видел, как лицо его исказила гримаса, неуверенная и мучительная, будто Дис сам не мог понять, что чувствует, но все же он улыбался.
Ранним утром, когда бараки уже опустели, на внутренний двор поселения пришел Брюс Витней. Широким шагом он направился к крайнему из бараков, отпер двери, поморщившись от спертого духа пота и мочи. Не глядя по сторонам, он дошел почти до конца длинного ряда одинаковых коек, остановился перед одной, внимательно глядя на ветхое одеяло, будто оно могло поведать ему все, что он хотел знать. Брезгливо тронул его кончиком сапога. Долго-долго стоял так, заложив руки за спину, то сжимая кулаки, то разжимая. Потом наклонился, поднял что-то, закатившееся за деревянную половицу, поднес к лицу и минуту смотрел пустыми глазами на пуговицу, так хорошо знакомого ему дочернего платья. Сука! Безмозглая похотливая сука! Он сжал зубы в бессильном гневе. А он-то, идиот, баловал ее: все самое лучшее, дорогие кружева, няньки, учителя… И ради чего? Чтобы она легла под грязного каторжника! Отдалась ему здесь, в этой грязи и вони! Думать об этом — немыслимо! Но вот оно — доказательство на его руке. А дома Гвен, лелеющая брюхо, где зреет новая жизнь, семя одного из ввереных ему ублюдков! Да, она оказалась достаточно умна, чтобы у бастарда было имя, но он не Витней! Он бросил еще один взгляд на ряд коек. Кто бы он ни был, ублюдку не жить! Он сунул оторванную пуговицу в карман и не оборачиваясь, пошел прочь.