Как быстро эти встречи стали привычными, сменяющиеся лица, чужие спальни, прикосновения. Ко многим она испытывала симпатию, к некоторым — ровным счетом ничего, искусно притворяясь то страстной, то покорной, в зависимости от их желаний и фантазий. Не мигая, кошачьим взглядом она смотрела на жарко растопленный камин, на ней была лишь легкая юбка и корсет, через который он неторопливо ласкал ее, но сегодня даже это оставляло ее равнодушной. На столике у изножья кровати стоял остывающий ужин и открытая бутыль вина, к которым Виттория не притронулась. Она понимала, что подобное поведение недопустимо и даже оскорбительно, и только привязанность к ней канцлера спасает ее, но ничего не могла поделать.
Вот бы закрыть глаза и оказаться далеко-далеко, представить, что ее ласкает не канцлер, а Ксандер, шепчет ей не скучные речи о политике, а слова признания в любви. Ксандер, всюду он и мысли о нем!
Они встретились на Торговой площади, когда Витория неспешно выбирала ткани для платья в сопровождении служанки.
В толпе кто-то сжал ее руку, вне себя от гнева она обернулась, готовая осадить обидчика, но слова замерли у нее на губах.
— Ксандер! — радостно воскликнула она, глядя на юношу.
За то время, что они не виделись, он неуловимо изменился, возмужал, лицо приобрело жесткость черт, упрямый подбородок вздернут, в глазах появилось непонятное ей суровое выражение. Но вот он тоже улыбнулся.
— Здравствуй, Виттория! Или мне лучше называть тебя госпожа Пелегрин?
Виттория на секунду нахмурилась, ей почудилась в его голосе едва заметная издевка, злость. Она с усилием улыбнулась.
— Нет, конечно же. Как ты живешь? Я давно не слышала о тебе!
Он помрачнел.
— Все так же. Зато ты… — красноречивый взгляд, каким он окинул ее дорогое платье, отрез бархата в ее руках, служанку, говорил яснее слов. И снова ей пришлось не замечать рассчитанной грубости его слов.
— Да, у меня все хорошо.
— Виттория, это ведь все еще ты, — он наклонился к ней, их макушки соприкоснулись, ее обдавало то жаром, то холодом.
— Помнишь, как мы целовались на площади, когда ты удрала от наставницы?
Острая тоска и внезапная боль от нахлынувшего, давно позабытого воспоминания пронизала ее, Витория отстранилась.
— Это было давно, Ксандер.
— Да, госпожа Пелегрин, — он больше не улыбался, смотрел на нее с сожалением, ожегшим ее презрением, тоской.
— Когда-нибудь я освобожу тебя от этого, — горячо прошептал он.
Виттория отшатнулась, отбросила кусок ткани, словно он был ядовит. Как он смеет! Говорить так, будто она… Подступающие слезы и гнев душили ее. Виттория подобрала подол платья.
— Малия, нам пора!
Она опрометью бросилась прочь, расталкивая людей, но даже спиной чувствовала его взгляд, жегший, как позорное нестираемое клеймо.
Это горькое воспоминание заставило ее резко выпрямиться, почти что оттолкнуть Канцлера.
— Что-то случилось, Виттория?
— Нет… Простите меня, Алистер… Я сегодня… Я не знаю, что со мной сегодня, — покаянно прошептала она, заглядывая ему в лицо, с облегчением увидела, что он не сердится, только нахмурился, чуть заметно кивнул ей.
— Если хочешь, я велю отвезти тебя домой. — Виттория отчаянно замотала головой.
— Не нужно!
— Тогда ступай, тебя проводят в твои покои, — канцлер потянулся к колокольчику, стоявшему тут же на столе, но она положила пальцы ему на ладонь.
— Нет. Я не хочу спать одна, просто… — голос ее дрогнул. Виттория кусала губы, чтобы не расплакаться, но слезы все же бежали по ее щекам, неудержимые и горькие в своем бессилии.
Канцлер обнял ее за плечи.
— Твой враг тоже внутри, Виттория, — грустно сказал он. Виттория кивнула, ожидая, что теперь он оттолкнет ее, отошлет от себя. Но канцлер только задумчиво, успокаивающе гладил ее разметавшиеся волосы.
— Редкие счастливчики в нашем мире получают все, чего желают. Чаще бывает так, что приходится смириться с чем-то, что-то отдать, чтобы обрести. Такова жизнь, Виттория. Когда я был молод, тоже стоял перед выбором: быть с той, кого желало мое сердце, или получить пост канцлера.
Он коснулся тяжелой канцлерской цепи на груди.
— Как видишь, я теперь канцлер.
— И Вы не жалели, Алестер?
Он покачал головой, впервые не зная, что ответить. Она смотрит на него ясными от недавних слез глазами, даже не подозревая, как хороша сейчас, в минуту страдания, она настоящая. Какими словами утешить крах ее девичьих мечтаний, если даже он может думать лишь о том, что не желает отпускать ее от себя, жаждет если не обладать этим совершенным телом, то иметь возможность касаться ее, держать в руках, как редкую бабочку. Эта девочка своей щедростью и страстностью разбудила в нем вожделение, но и что-то большее, и лорда канцлера страшила мысль не увидеть ее больше.