22. Дхелверд.
Яркие полуденные лучи проникали сквозь холщовую занавесь в комнату, рисуя причудливые блики на деревянных стенах и низком потолке. Он уже долго наблюдал за ними, свет непрестанно двигался, теплый, живой, почти осязаемый. Он поднял руку, коснулся стены, та была нагрета солнцем и пахла еловой смолой. Но солнечный луч поймать не удалось.
Дверь где-то сбоку открылась, снаружи пахнуло свежестью и пряными травами, острым запахом дичи. Ему не видно было вошедшего с его ложа. Угол комнаты, где он лежал, был отгорожен занавесью, тело укрывали пестрые, домотканые одеяла, и несмотря на тепло от очага, он непрестанно мерз под ними.
Вошедший отдернул занавеску, сел на край узкой деревянной кровати, молча протянул ему миску с похлебкой.
- Спасибо.
Но тот не ушел, а сидел и смотрел, как он медленно, с трудом ест, прожевывая жесткое мясо и овощи, едва чувствуя вкус еды. Наконец он поставил пустую миску на пол рядом с кроватью. Однако человек продолжал сидеть, он чувствовал его взгляд, внимательный и строгий.
- Так и будешь молчать? - голос был под стать ему — сильный, низкий, гортанный, как у охотников и горных жителей Босаны. - Имя хоть твое как?
Он и не ждал ответа от этого странного угрюмого существа, которое притащил в его хижину Вилсига две луны назад. Дхелверд не желал иметь ничего общего с чужаками, будь то республиканские солдаты или беглые преступники, но его привел Вилсига, а северянину он отказать не мог. Да, тот привык, что у него на родине человек не боится ни сказать, ни сделать так, как желает, в новой же Республике и то, и другое могло стоить головы на плечах. Одного взгляда на грязного тощего бродягу было достаточно, чтобы понять, он не из свободных граждан, быть может, убийца или что похуже. Но Вилсига поручился за него, и Дхелверд оставил того в своем доме. Потом начались дни жестокой лихорадки, от которой тот трясся, скидывая гору одеял, что охотник накидал на исхудалое тщедушное тело, захлебывался отваром, желудок его не принимал пищи, и сотни раз охотник думал, что раненый не переживет ночи, или не увидит рассвет, не дотянет до новолуния…
Постепенно жар спал, и он пошел на поправку. В остекленевших глазах появилось понимание, но о чем он думает, никогда нельзя было понять. Может статься, он повредился умом там, где ему переломали кости, люди впадают в безумие и от меньших страданий. Незнакомец молчал, хотя язык ему не отрезали, в этом охотник убедился уже давно, и терпеливо ждал, сам не зная, хочет ли услышать его историю… В один из дней, возвращая ему миску, тот хрипло пробормотал:
- Спасибо. - Голос тусклый, надорванный, будто каждый звук причиняет ему муку. Охотник только кивнул в ответ, но больше тот ничего не сказал.
Так оно и повелось, он коротко благодарил его за пищу, заботу, кров, ничего не рассказывая, не спрашивая, ничем не интересуясь. Но о чем-то же он все же думает! Нельзя ведь часами разглядывать стены без единой мысли в голове. И теперь он откашлялся, прочистил горло.
- Лето нынче жаркое… Зверя много, хотя ваша братия с арбалетами здорово пугает даже волков… Звать меня Дхелверд, я охотник… Мой друг нашел тебя в лесу… у реки... - Он покосился на ногу незнакомца под пестрым одеялом. - Не знаю, сможешь ли ты ходить,нога сильно пострадала от подводных камней и веток... Но попробовать-то стоит… Завтра я принесу тебе костыль…
Тот продолжал лежать неподвижно, глядя поверх Дхелверда прозрачными мертвыми глазами, от этого взгляда у того по спине побежали мурашки.
- Не хочешь, не говори… К вечеру принесу тебе ужин…
Он взял миску, встал и пошел к двери, уже поднял полог, когда услышал снова этот хриплый безжизненный голос:
- Какой сегодня день?
- Уже почитай как два месяц ты здесь, сейчас конец лета, - ответил Дхелверд. Постоял минуту, ожидая дальнейших вопросов, но незнакомец молчал.