27. Виттория.
В распахнутое настежь окно ворвался весенний ветер, разметав ее волосы и остужая пылающий лоб. Где-то внизу, будто в другом мире, хлопнула и закрылась дверь. В оглушительной тишине она слушала, как незнакомые шаркающие шаги приближаются, то замирая на крутой лестнице, то приближаясь. И этот новый звук, когда дерево стучит о дерево… Она прижала стиснутые руки к горлу, где неистово бьется сердце, то проваливаясь в бездну, то больно ударяясь о ребра. Шаги все ближе, и земля уходит из-под ног, и Виттория от волнения вынуждена была опереться о подоконник, вдохнула воздух полной грудью, но вдох получился коротким и судорожным. Шаги замерли перед ее дверью, и несколько мучительных минут она прислушивалась к тишине, не в силах сдвинуться с места, готовая нестись за ним следом, боясь, что он так и не войдет в проклятую дверь.
Стук деревяшки раздался уже на пороге, но никакая сила в мире не смогла бы сейчас заставить ее обернуться, побелевшие костяшки пальцев до боли впились в деревянную раму окна. Сердце ухнуло куда-то в пропасть. Бейся же, бейся, будь ты проклято! Грудь сдавило безжалостной каменной рукой, не вздохнуть, и на миг она испугалась, что вот сейчас умрет и не будет больше ничего, не будет этой невозможной встречи, о которой она грезила годами.
Он стоял, прислонившись к двери, тяжело опираясь на простую деревянную трость, странно согнувшись. Шерстяной дорожный плащ, серый от пыли, продубленный морским ветром, свисал с сутулых плеч, в волосах, раньше угольно черных, Виттория с мучительной нежностью увидела седины, высокий лоб бороздили глубокие морщины, какие не появляются от времени, но остаются неизгладимой меткой пережитых страданий. И глаза его, которые она запомнила сперва холодными и отрешенными, в последнюю их встречу смотревшие на нее со страстью, наконец-то нашедшей выход, с любовью, которую тогда они оба еще не осознали… Теперь он глядел будто мимо нее, словно Виттория была ловушкой, в которой снова оживут все страхи, боль и призраки прошлого, так долго терзавшие его. Руки ее взметнулись вверх и тут же бессильно упали. Минуту оба смотрели друг на друга, не видя себя настоящих, перед глазами была химера, тот образ, что так долго каждый берег в сердце, чтобы не сойти с ума в рушащемся мире, сохранить хоть частичку себя и другого, самого дорого существа. И когда уже все стало казаться потерянным, встреча — бесполезной, а годы страданий — напрасной карой, она всхлипнула, стремительно шагнула ему навстречу, с рыданием бросилась ему на грудь, и он неловко обнял ее одной рукой, второй не выпуская трости. Виттория обняла ладонями его лицо, заставляя смотреть на себя, и наконец-то нашла его взгляд, погружаясь в него, как в бездну, из которой нет возврата, да и не нужно. Принимая как данность его страхи, сомнения и его муку, разделяя их бремя с щедростью любящего. И такие у него стали глаза, что ей захотелось рыдать, выть в голос от его боли, от той, что она уже не могла разделить с ним, ибо он нес ее многие годы без нее. Он наклонился к ее залитому слезами лицу, хотел что-то сказать, но она прильнула губами к его губам, не давая произнести ни слова, не зная, станут ли они благословением или их гибелью. Это не был поцелуй, они стояли, припав друг к другу, как пережившие кораблекрушение, объединенные общим горем и радостью. Его рука судорожно обнимала ее плечи, Виттория чувствовала, как она дрожит. И все слова, что она берегла в сердце, готовилась произнести, сказать, как ждала его, стали напрасным пустым звуком. Он здесь, он жив и она смогла увидеть его, стоит ли просить судьбу о большем? Он был ее судьбой с самого первого дня, куда бы ни вели их дороги, и что бы ни случилось дальше, останется ею, и это незыблемо…