Какие красивые, красивые попки!
Луций оделся сам. У него не было раба, который мог бы его одеть; раб, который это делал, умер несколько дней назад, а на рынке не нашлось рабов, способных его заменить. Поверх свободного платья, удобного для отдыха, он умудрился накинуть, завернуть, сложить и подвернуть тогу, создав жалкое подобие сенаторской респектабельности.
Выходя, пересекая небольшой сад под открытым небом, он столкнулся со своим хозяином, выглядевшим таким же затуманенным, как и он сам, и едва ли прилично одетым в синюю шелковую тунику, которая сползла с его широких плеч, образовав нечто вроде набедренной повязки на бедрах. Затуманенный взгляд – да, но какой красивый!
Даже самый красивый раб или самый мускулистый гладиатор исчезали из виду, когда Вер входил в комнату. Луч солнца сверкал на остатках золотой пыли, посыпанной на волосы Вера перед вчерашним пиром, хотя его золотистые локоны вряд ли нуждались в украшениях. Его светлая борода была в новом стиле, который он привёз в Рим с Востока, очень длинной и…
Полные, как на парфянских статуях. Некоторые называли это «варварским», но на Вере этот разрез смотрелся весьма выигрышно.
Как и стиль его бороды, склонность Вера к роскошной жизни была еще одной чертой, которую он приобрел во время своего пребывания в Азии и на пограничных землях Парфии.
В юности он всегда находился в тени Антонина Пия и Марка Аврелия, разделяя с последним наставников и заслуживая от них почти столько же похвал за свой интеллект, сколько до него Марк. Молодой Вер никогда не отличался такой же степенностью, как Марк, но и не отличался особой расточительностью или излишествами. Время, проведенное в экзотических городах Азии, обострило его тягу к роскоши, а успехи на поле боя дали ему право не стесняться её.
Маркус не одобрял этого, но не высказывал этого публично. Некоторое время он даже посещал некоторые вечеринки Веруса или, по крайней мере, присутствовал в доме во время их проведения. Сам он ел мало и пил ещё меньше, не участвовал в разврате, а вместо этого занимался перепиской и чтением, пока мимо пробегали полуголые танцовщицы, за которыми следовали подвыпившие сенаторы. Когда его попытки повести за собой или хотя бы смягчить ситуацию личным примером потерпели неудачу, Маркус перестал приезжать на виллу, но ни разу не сказал ни слова против своего младшего партнёра.
Какими бы ни были его дурные привычки, Веруса невозможно было не любить. Каким же он был обаятельным, особенно в нынешнем растрепанном виде: улыбался Люциусу и тянулся, чтобы провести рукой по спутанным кудрям, отчего вокруг его красивого лица засиял ореол золотой пыли. В Верусе было что-то совершенно прямое и открытое. Маркус, возможно, был безупречно честен, но в его манерах всегда чувствовалась какая-то сдержанность. Его лицо и настроение часто было трудно прочесть. Но не Верус, в котором, казалось, не было ничего скрытого, никакого обмана, никаких скрытых мотивов.
«Вы покидаете нас, сенатор Пинарий?» — спросил Вер, зевая.
«Боюсь, что так, господин. Ваше гостеприимство меня изрядно утомило».
«Ты говоришь как старик, как Марк!» Верус рассмеялся и добродушно хлопнул Люция по плечу.
«Вряд ли, доминус. Если вспомнить, что я вытворял вчера вечером…»
«Это был трепет, сенатор? Знаете, есть только одно лекарство от потери самообладания – очертя голову ринуться в следующую битву. Пойдёмте со мной в бани в восточном крыле. Мы окунёмся в горячую воду, потом в холодную, а потом съедим лепёшки с мёдом, чтобы подкрепиться перед…
Я запланировал на вторую половину дня небольшую вечеринку. Там будут очень талантливый певец из Пергама и пара танцоров – брат и сестра, близнецы, которых я нашёл в Антиохии. После этого я договорился с несколькими довольно крепкими гладиаторами, которые сразятся со знаменитым греческим атлетом, жилистым коротышкой, который уверяет меня, что сможет уложить их всех одного за другим. Они будут бороться голыми, как греки в Олимпии – если вам нравится такое?
«Всё это очень… заманчиво», – сказал Луций, и, честно говоря, ему хотелось остаться, но не из-за предлагаемых развлечений. В этот момент ему очень хотелось остаться наедине с Вером, лепящим его. Какой-то трюк утреннего солнца заставил Вера светиться, словно изнутри. Какой мрамор мог передать это сияние? Луций не раз лепил Вера, и хотя сам объект был доволен, результат его ни разу не удовлетворил. Сможет ли Луций когда-нибудь запечатлеть в мраморе или бронзе неповторимую красоту этого мужчины – ту, которую он видел прямо сейчас, – как его отец запечатлел божественного супруга Адриана, Антиноя?