Последним экипажем была возмутительно богато украшенная карета, которой Коммод управлял довольно медленно, чтобы все могли любоваться ею. Она была не только позолочена и украшена драгоценными камнями, но и имела балдахин из десятков полированных серебряных зеркал, установленных под разными углами, так что они отбрасывали пляшущие солнечные блики по всему амфитеатру, ослепляя зрителей. Самого Коммода было почти не видно – настолько ослепительным был свет зеркал, ярче любой звезды, соперничающий с самим солнцем.
Когда карета скрылась, громкий гул наполнил амфитеатр и не утихал, пока несколько минут спустя Коммод и его
В императорской ложе появился его возлюбленный Марсия. Император сменил свою гоночную форму. Он и Марсия были одеты одинаково, как воины-амазонки, в свободные, подпоясанные хитоны, обнажавшие одну грудь.
«Почему амазонка?» — пробормотал Гай себе под нос.
«Он Геркулес, разве ты не видишь?» — ответил Луций. «Не наш Геркулес…»
Не тот огромный пастух, который убил чудовище Какуса и спас маленькую деревню у Тибра. Это Геракл, которому Дельфийский оракул приказал служить царице Омфале в течение года, переодевшись женщиной.
На Востоке есть храмы, где Гераклу поклоняются в женском одеянии.
Коммод представляется как возлюбленный Марсии, но также и как ее спутница-амазонка, воплощение Геракла, прорицателя-оракула.
«Хотя он совсем не воин, — пробормотал Гай. — Но толпа — видишь, папа? Они смеются и ликуют. Им это нравится!
Кто мог это предсказать ?
«Коммод», — сказал Луций.
Под председательством Коммода и Марции на арену высыпало ещё больше акробатов, исполняя всё более смелые и опасные трюки, кульминацией которых стал канат, натянутый между самыми верхними ярусами амфитеатра, так что гуляющие находились высоко над зрителями. Ни один канат никогда не был натянут так высоко. И не было никакой сети, чтобы поймать гуляющих, если бы кто-то упал. И снова Коммод оказался полной противоположностью своему отцу, с удвоенной силой разрушив одно из самых гуманных нововведений своего отца. Толпа закричала от восторга. Они завыли и завизжали, когда один из гуляющих дико пошатнулся на канате. Некоторые подумали, что это намеренно, и смеялись — пока мужчина не потерял равновесие и не упал на песок далеко внизу. Звук удара был тошнотворным. На мгновение воцарилась потрясенная тишина. Затем Коммод начал хлопать в ладоши, как бы восхваляя артистизм покойного, и публика разразилась бурными аплодисментами.
«Держу пари, ты больше не сможешь!» — крикнул шутник из толпы, вызвав взрыв смеха по амфитеатру. Коммод услышал шутку и улыбнулся.
«Если бы этот бедняга упал на несколько шагов раньше», — заметил Луций,
«Он бы приземлился прямо на трибунах. Люди бы погибли».
«Папа, не позволяй Коммоду услышать это, иначе он настоят, чтобы они включили это в спектакль».
Как и обещал Коммод, сотни животных были выпущены на арену один за другим. Как и обещал, стоя с копьями, луком и колчаном стрел на возвышении, выступавшем из императорской ложи, Коммод убил каждого из них, ни разу не промахнувшись. Даже сенаторы были в благоговении.
И, как и обещал, Коммод сам принял участие в гладиаторских боях на арене. До того дня сама мысль о том, чтобы римский император ступил на песок, казалась немыслимой. Разрыв между величественными особами в золото-пурпурной императорской ложе и пыльной ареной внизу, населённой отчаявшимися смертными и обречёнными животными, был настолько велик, что казался непреодолимым, пока под громкий звук фанфар из императорской ложи внезапно не выдвинулась серия металлических ступеней и не опустилась до самого песка арены. Выдвижные ступеньки экипажей Коммода были приспособлены и расширены для использования на гораздо более грандиозной сцене.
Коммод вновь появился в императорской ложе, теперь одетый как Геркулес, в настоящую львиную шкуру с клыкастой головой вместо капюшона, и, за исключением пластин брони, закреплённых на конечностях и груди, на нём было почти ничего. Слуги бросились снабжать его мечом и щитом. Глашатай объявил, что бои будут проходить не до смерти, а до первой крови.
Конечно, бои были постановочными, по крайней мере, отчасти, по крайней мере, так предполагал Луций. Коммод никогда бы не стал рисковать своим достоинством, не говоря уже о жизни, подвергая себя реальной опасности. Или стал бы? Бои были очень убедительными. Если Коммод смог стать сильнейшим в мире копьеметателем и самым метким лучником, почему бы ему не стать и лучшим гладиатором?