Он снисходительно посмотрел на меня, давая понять, что я не отношусь к этой категории творческой молодёжи, и продолжил:
– Я давно уже не хожу на выставки современного искусства. Зато постоянно посещаю ретроспективы Пикассо, Дали, Эрнста, Магритта. Я люблю настоящее искусство…
Не дождавшись моего ответа, он допил чай и протянул пустую кружку Кристине. Та открыла краник самовара и под горячую струю подставила кружку, в то время как Анжела подлила Вальтеру заварки.
Уже стемнело, когда Элина затеяла танцы. Вальтер был явно не готов к такому повороту событий, но, за последние пять дней привыкший к любым русским сюрпризам, покорно встал в круг и задвигал ногами. Я тоже стоял в круге и вспоминал танцевальные движения школьных лет. Вся наша пятёрка была в изрядном подпитии. Вальтер снял пиджак. Не растраченная в Альпах энергия выплеснулась из него на невские просторы. Петербургские дни, перемешанные с алкоголем и безумной страстью к моей матери, стали для него одновременно и отдыхом, и испытанием на прочность здоровья. Анжела танцевала рядом с Вальтером и пыталась невзначай задеть его плечо или руку. Её движения были сбивчивы, но всё же пластичны, и это позволяло ей скрывать от меня свои тайные желания броситься в его объятия прямо сейчас, не дожидаясь наступления ночи. Когда начался медленный танец, вынырнувшая из темноты Элина ухватила меня за талию и вытащила в центр комнаты. На фоне горящих на серванте свечей плохо читались силуэты моей матери и Вальтера. Они топтались на месте, прячась в тёмном углу комнаты, и перешёптывались, стесняясь робких прикосновений друг к другу. Свет горел лишь на кухне, где Кристина мыла посуду.
Я водил по комнате грузную Элину, благо позволяло место, и выслушивал её поучения:
– Ты бы сказал хоть какой-нибудь тост или позаботился бы о дамах.
Далее следовали корявые упрёки по поводу моей замкнутости и нелюдимости. Элина полагала, что я не желаю добра своей несчастной матери, поскольку все мой интересы сосредоточены на себе самом и, в частности, на моих «абстракциях». Так она называла мои картины. Не упустила она возможности и оскорбить моих знакомых, которые, по её глубокому убеждению, все были тёмными личностями и плохо влияли на меня, отторгая от матери. Возражать ей было бессмысленно.
Тут начался быстрый танец, и все вновь собрались в центре комнаты. Судя по залихватским выкрикам и задирающимся под покровом темноты юбкам, это был пик, апогей танцевального вечера. Элина скакала, кривлялась и охала, Вальтер имитировал русские народные танцы. Кристина, тяжело дыша, не отставала от Элины. Моя мать окончательно раскрепостилась и норовила схватить Вальтера за галстук и руки, чтобы танцевать вместе с ним, но он не давался ей и, поглощённый своевольной интерпретацией русского сценического фольклора, безумно выкрикивал: «Водка! Кал-лашникофф! Кар-ра-шо!». И снова: «Водка! Кал-лашникофф! Кар-ра-шо!». Я стоял рядом с Вальтером и изображал полнейшую абракадабру.
Под конец песни потерявший ориентацию Вальтер налетел на Элину, и та врезалась в стол, снеся рукой графин с апельсиновым соком. Это происшествие вызвало всеобщий восторг. Вальтер бросился к Элине с извинениями. Она сидела на полу, дула на ушибленную руку и хохотала. Кристина с Анжелой тоже смеялись, вернее – посмеивались неуверенно и тихо.
В первом часу ночи Кристина вызвала такси, и вся четвёрка укатила в «Асторию», где остановился Вальтер. В коридоре он крепко обнял меня и поцеловал в затылок. Он обещал, что вскоре мы встретимся вновь и тогда серьёзно поговорим о жизни. В дверях он набросил длинное тёмно-зелёное пальто и набекрень нацепил пышную меховую шапку. Влекомый в чёрную бездну подъезда тремя неугомонными женщинами, он послал мне на прощанье воздушный поцелуй, натянул кожаные перчатки и побежал вниз по ступеням, наталкиваясь на своих вездесущих спутниц.
Утром я проснулся с тяжёлой головой. На задворках воображения ещё продолжались вчерашние пляски, но сами танцоры перешли в разряд мифических персонажей и из далёкого, почти придуманного мира гримасничали и дрыгались передо мной, тупо смотревшим сейчас в потолок, на котором, упёршись в пенопластовый плинтус, застыл тусклый луч февральского солнца.
Дома я был один. Следов вчерашнего психоза в зале почти не осталось благодаря усердию Кристины. Красный галстук Вальтера лежал на диване под тяжёлой норковой шубой, которую он подарил моей матери.
Итак, наше знакомство состоялось. Вальтер предстал передо мной скромным немецким гостем, быстро освоившимся в русской среде. Со мной он общался на равных. Близость к моей матери заставила меня взглянуть на него как на потенциального, хотя и очень далёкого, родственника. Его вчерашние заигрывания с Анжелой, как, впрочем, и её – с ним, наводили на совершенно ясные мысли по поводу их взаимных устремлений. Возникал лишь вопрос относительно искренности этих порывов, но это меня уже не касалось.