– Сейчас мы едем в банк, – посвятил меня в свои планы Вальтер. – Тебе долго предстоит жить одному. Тебе понадобятся деньги. Я хочу открыть тебе счёт.
Этот добрый жест «заморского» благодетеля как бы закреплял моё отчуждение от матери. Теперь мне дозволялось жить по своему усмотрению. Впрочем, я давно уже жил самостоятельно. Я был благодарен Анжеле за то, что своим наплевательством к моему внутреннему миру она пробудила во мне интерес к моим скрытым духовным возможностям. В этом заключалась её скромная заслуга. В паузах между всплесками любовной активности она не прочь была показать подругам мои школьные акварели. Её увлечение Вальтером не вызвало во мне негативных эмоций. Я даже обрадовался, что наконец-то она успокоит свою мятущуюся душу и сосредоточится на семейной жизни. К Вальтеру я не испытывал отвращения по поводу его столь лёгкой победы над моей матерью. К их намерению жить вместе я отнёсся прохладно, но без скептицизма. В какой-то момент я даже посчитал выбор Анжелы весьма прогрессивным. Почтенный возраст Вальтера, его пышные вьющиеся седины, как и его высокий общественный статус, располагали к себе и внушали доверие.
…С директорской решительностью Вальтер взбежал по гранитным ступеням коммерческого банка. Я следовал за ним. Удостоив скромным приветствием бритоголового охранника, Вальтер «причалил» к кассе № 4. Он поставил на пол сумку и распахнул пальто перед полной плохо загримированной кассиршей, которую от нас отделяло тонированное пуленепробиваемое стекло с надписью «Вклады в иностранной валюте». Вальтер попросил у меня паспорт.
– Этот господин желает открыть счёт в немецких марках, – сказал он по-английски и, указав на меня, просунул паспорт в узкую щель под окном. В полном безразличии кассирша пролистала мой паспорт и сунула в щель бланк договора. Из внутреннего кармана пальто Вальтер извлек перьевую ручку и придвинул ко мне желтоватый бланк.
– Заполняй, – скомандовал он и достал из толстого портмоне кипу хрустящих, словно вчера отпечатанных банкнот. – В этой графе напиши «пять тысяч», – прервал он подсчёты наличности и ткнул пальцем в строку «количество прописью».
Я плохо соображал, что делаю. В простейших словах я допустил несколько ошибок и попросил новый бланк. Меня прошиб пот, дрожащая рука еле держала скользкое перо Вальтера, но я всё же заполнил бесконечный формуляр в двух экземплярах. Кассирша приняла мою работу с некоторыми оговорками, кое-где её смутили мои расплывчатые каракули, но она не стала испытывать терпение солидного иностранца и после кратких раздумий подписала договор.
– Ну вот, теперь ты можешь приходить сюда, когда угодно, – сказал Вальтер с чувством выполненного долга и легонько ущипнул меня за щёку сухими крепкими пальцами.
Так я стал обладателем валютного счёта. На стоянке такси Вальтер взял меня под руку.
– Знаешь, я тоже не люблю торчать в банках – нудное дело, – заметил он, тормозя грязную «Ладу». – А теперь едем обедать.
Мы поехали в «Асторию». За обедом, наслаждаясь котлетой по-киевски, Вальтер вспомнил о своём недавнем письме и спросил, согласен ли я посетить его дом на балтийском курорте? Я пожал плечами, но скорее от нерешительности сказать «да».
– Ты можешь провести в доме все каникулы. – Он хлебнул пива из высокого изящного бокала. – Уверяю, тебе там понравится. Рядом – море, вокруг – молодёжь. – Он взглянул на часы и подозвал официанта. – К тому же я буду тебя навещать. И самое главное! Ты можешь заниматься там живописью!
Вальтер воспользовался зубочисткой и, засунув счёт в портмоне, веером разложил деньги на подносе. Сдачи он дожидаться не стал. Вечером он улетел.
Глава 8
Первую книгу о современном Кёнигсберге Вальтеру принесла сотрудница отдела по работе с Восточной Европой. Её родители были родом из Мемеля. О своих путешествиях по Литве и западу России они отсняли две видеокассеты. Под впечатлением их любительского фильма рождественские праздники Вальтер безвылазно провёл в своем загородном доме. Дрожащие кадры, в которых качались балтийские сосны, обшарпанные особняки, задымлённые чёрно-оранжевые черепичные крыши вернули ему полноту утраченных чувств, и он пережил острую душевную боль, внезапно подкатившую к горлу и стиснувшую виски. Это была продолжительная, жгучая боль пожилого человека, которому в качестве предпенсионного подарка в неприглядном виде показали очертания страны детства. Из далёкого засекреченного пространства к нему прорвались бессвязные кадры курортных городов, отливающих позолотой пляжей, дюн, деревень, лежащих в разрухе. За стройными рядами бронзовых сосен, за изумрудными листьями благоухающих рододендронов он принимал за свой каждый двухэтажный бежевый дом с газовым фонарём у калитки, которую они с отцом непременно красили к весне. Его потные пальцы нервно бегали по кнопкам пульта и вдруг застывали на «паузе», стоило из соснового небытия выплыть подозрительному дому. Желание отыскать свой дом овладело им окончательно, когда некто Хюбнер – активист гамбургского Восточно-прусского землячества – вернулся из Кёнигсберга и заверил Вальтера, что лично видел особняк его родителей.