– Недавно. Я петь вообще не люблю. Просто пригласили. Я танцевать люблю. Вообще люблю двигаться. – Стэлла попросила у Джулии зажигалку. – А ты чем занимаешься? Пишешь картины?
– Пишу.
– Не люблю художников, – категорично заявила Стэлла. – Непризнанные живописцы все жалуются на жизнь. Вместо того чтобы работать до седьмого пота, они разглагольствуют о том, как несправедлив к ним мир. При этом они боятся задать себе простой вопрос: а представляют ли их творения хоть мизерную ценность для человечества?
Я опешил от этого «фундаментального» рассуждения. Откуда её свежий разум, взращённый в лесистой балтийской провинции, набрался таких опасных мыслей? Конечно, это было возрастное заблуждение. Но я не осмелился с ней спорить по той простой причине, что для неё не существовало мнения прыщеватого отшельника, закрывшегося в доме не то мецената, не то действительно родственника с нескромной целью создания бессмертных произведений искусства. Стэлла и в мыслях не допускала, что я способен «переплюнуть» дивногорских живописцев, торговавших с лотков лубочными морскими и городскими пейзажами. Высшим успехом у местных виртуозов кисти считалось выставиться в городской галерее, откуда их полотна могли в худшем случае попасть в санатории и дома отдыха, в лучшем – в немецкие частные коллекции.
– Вот ты, кстати, сутками сидишь дома, – продолжала наступление Стэлла. – Я не знаю, чем ты там занимаешься, но если ты считаешь, что твоих представлений о жизни хватает, чтобы вот так взаперти плодить шедевры, ты глубоко ошибаешься. – И, помолчав, добавила:
– Не люблю самоуверенных людей.
Я невольно кашлянул. Вот она, близкая и страшно далёкая, шла, дымя сигаретой, рядом со мной, и пыталась втоптать меня своими тонкими каблуками в оранжевый грунт дорожки, перетёртый сотнями ног до порошкообразного состояния. Это она вскружила мне голову, когда, казалось, ничто (даже отъезд матери за границу и смена жизненной обстановки) не могло вывести меня из устойчивого отрешённого состояния, в котором любовь фигурировала лишь в отношении бестелесных размытых существ на бумаге. И вот это переметнувшееся в реальность чувство должно было вновь забиться внутрь разума и там сгореть без остатка, затерявшись в закоулках памяти, чтобы со временем исчезнуть и оттуда.
Глава 9
У дома нас встретила Джулия. В комнате Шмитца горел свет. Константинов прогуливался в саду. На веранде нас ждал стол с холодными закусками и красным вином. Фруктовые салаты и взбитые сливки с вишней были приготовлены по заказу Вальтера. Венчал отменно сервированный стол пышный шоколадный торт с причудливой конусной шапкой из белкового крема. Джулия и Стэлла захлопали в ладоши при виде десертного изобилия из меню не самого дешёвого ресторана. И только Константинов, отразив от стёкол очков игольчатый луч садового прожектора, молча приземлился в кресло-качалку и с безрадостным видом посетителя диетических столовых заложил белую с бирюзовым отливом салфетку, накрахмаленную до окаменения.
– Что ж, всё это прекрасно, друзья! – выразил он сухой восторг, окинув стол прищуренным взглядом. – Прошу вас!
В отсутствие Вальтера Константинов позволил себе блеснуть организаторским талантом.
Джулия и Стэлла сели за стол. Но я на веранде не задержался. Ловя боковым зрением застольные перемещения подруг, я проскользнул в открытую дверь и оказался в тёмном проветренном зале. Я взбежал на третий этаж, ворвался в мансарду и с разбега бросился на тахту. Я нервно стиснул твердую подушку и кулаками исколошматил пружинящий безразличный матрас, накрытый противным колючим покрывалом. Мне стоило огромных усилий победить душившие меня слёзы. Дерзкая и нахальная, она была здесь, внизу, среди успевших уже выпить людей, к которым она питала тёплые, чуть ли не родственные чувства. О, как далеко теперь было мне до неё, провозгласившей в моём присутствии беспардонные «неоспоримые» принципы бытия! Само существование их бесило меня и отворачивало от проповедников подобных теорий. То, что Стэлла забавлялась здесь десертами, в то время как я валялся на тахте, простившись со всякими надеждами на благополучное развитие наших отношений, было очередным чудовищным издевательством над моим поруганным достоинством.
– Позвольте спросить, – доносилось с веранды. – Что у вас налито в том хрустальном графине?
Это был голос Константинова.
– По всей видимости, это морс из чёрной смородины, – отвечал подвыпивший Вальтер. – Вера прекрасно его готовит. Угощайтесь!
– Что ж, спасибо. Попробуем, – сделал одолжение Константинов. – Друзья! Знаете, чем прекрасно балтийское лето? – Он замолчал и, видимо, попробовал чернильно-фиолетовое содержимое хрустального графина. – Балтийское лето прекрасно своим морем и песчаными пляжами. Прекрасно оно целебным воздухом и тончайшим ароматом хвойных пород. Старожилам наших мест хорошо известно глубинное чувство причастности к неумолимому бегу природных процессов. – Константинов смолк, дав возможность Джулии блеснуть лингвистическим талантом. – Но Балтика прекрасна и такими мелкими дарами, как лесные ягоды и фрукты с наших любимых дач. Подтверждение тому – наш сегодняшний стол и…