– Да-да, – перебил оратора Вальтер. – Что летом может быть лучше корзинки лесных ягод, оказавшихся у вас на столе. Если тщательно распробовать все эти блюда, то многим из них можно придать статус экзотических. То есть в Европе ещё существует экзотика. Ха-ха, экзотика в Европе?!
Послышался звон бокалов. Пили за живучую европейскую экзотику.
– Позвольте спросить, а где же наш юный художник? – вспомнил обо мне Константинов. – Друзья, наше общение будет неполноценным, если он не почтит наше общество своим вниманием.
– Может, за ним сходить? – поддержала Константинова Джулия.
– Не стоит. Сидите. Я сам схожу.
И Вальтер пошёл за мною. Но я уже был внизу и чуть не столкнулся со Шмитцем в дверях зала. Вальтер выдвинул из-за стола ротанговый стул и требовательным взглядом попросил меня занять своё место. Его встревоженный вид – основательно растрёпанные волосы и сбившийся на бок галстук – выражал единственную мысль: «Ну что же так долго? Тут ведь гости!» Я сел за основательно оскудевший
стол, и Вальтер, демонстрируя живую заботу о своём загадочном воспитаннике, резко придвинул стул (и меня в том числе) к столешнице. Тут же мой бочкообразный фужер наполнился рейнским вином.
– Друзья мои! Позвольте сказать то, о чём умолчать сейчас просто не могу, – начал возвышенно Константинов. – У нас сегодня знаменательный вечер. Разве ещё пять лет назад могли мы подумать, что такая встреча состоится на нашей чудесной земле. Ну разве кто-нибудь из нас – отнюдь не глупых людей – мог тогда предположить, что этот многострадальный край предоставит свои янтарные ландшафты для обкатки исторически назревшей темы преемственности поколений. – Указательным пальцем Константинов поправил сползшие очки и зачем-то взболтнул в фужере остатки вина. – Но какова, однако, эта тема! – неожиданно громко произнёс он, заглушив навязчивое стрекотание Джулии. – Тема носит транснациональный характер. То есть наш крохотный курортный городок в относительно небольшом временном срезе стал родиной нескольким поколениям немцев и русских. И вот эти поколения встретились. С одной стороны – поколение дедов, с другой – поколение внуков. Так выпьем же за эту историческую встречу! – возрадовался Константинов и смачно приложил свой фужер к узорчатому хрусталю Вальтера. Затем певучий звон объял полные фужеры остальных участников торжества. – И к чёрту политиков! – яростно продолжал Константинов. – Мне кажется, какими бы принципами они ни руководствовались, в какие бы пропасти ни вели свои народы, тайные силы истории всё равно соединяют людей, взращённых на территории, кочевавшей от одного государства к другому. А наш случай и вовсе уникальный! – просиял захмелевший оратор. – Это соединение духовно обогатило русских и немцев, объединило наши семьи и ihko– лы, сблизило города. К простоте установления дружеских контактов мы стали относиться как к должному, я не говорю уже о взаимных поездках друг к другу, ставших для некоторых активных товарищей просто необходимостью. Человек быстро привыкает к хорошему! И за это надо выпить! – Константинов поднял фужер и осмотрел нас победным взглядом. – Так вот, за то, чтобы у нас не отняли саму идею диалога народов!
Все выпили с нескрываемым удовольствием. Вальтер слушал Константинова. Для Шмитца он был чуть ли не местным пророком. Стэлла выслушала длинную речь темпераментного педагога, бессмысленно прохлопав длинными ресницами. Пространные рассуждения Константинова её серьёзно смутили – она ожидала легкомысленного застолья без заумных тостов, в которых, очевидно, следовало искать некую духовную ценность для всех приглашённых.
Вальтер поблагодарил Константинова за глубокое выступление и, поднявшись, взял слово.
– Друзья мои! Я долго не мог решиться приехать в Россию. Весть о том, что я могу без препятствий посетить свою родину, поначалу показалась мне дикой. Нет, я верил, что это действительно так, и поверил окончательно, когда мои знакомые предоставили документальные свидетельства своего пребывания в Восточной Пруссии. Просто мне, давно расставшемуся со всякими иллюзиями на встречу с отчим домом или тем, что от него осталось, было чудовищно трудно поверить в то, что такая встреча возможна и если она не состоится, то виноват в этом буду только я. Понимаете, я уехал из этих мест ребёнком, и мне вдруг стало боязно возвращаться в чистый мир растаявшего детства пожилым человеком. Я опасался иного, старческого восприятия моего города, окутанного мифами детских забав и прогулок с родителями по променаду. Каждый дом, каждый двор, в котором мы играли, а иногда – проказничали, имел для меня некий чувствительный оттенок, всегда привлекавший меня расположением отдельных предметов, будь то дрова, сложенные в дворовом сарае, или фонарь над крыльцом, на треть залитый водой после ливня, но упорно продолжающий светить вполнакала. Наверно, всё это можно назвать смысловыми символами детства, которые для развития эмоционального мира подростка не менее важны, чем школьные знания. И вот по дороге сюда я боялся, что этот предметный ряд, создавший по крупицам яркий образ моего счастливого детства, попросту перестал существовать, в лучшем случае – сохранился в жалких осколках. Впрочем, мне были нужны даже эти реликтовые фрагменты, чтобы, глядя на родные стены и крыши, попытаться восстановить детские ощущения вневременной близости к семейному, к родному… – Вальтер замолчал, почуяв, что Джулия не успевает за ним. – Иногда я думаю, что природа сознательно устраивает эксперименты по проверке на прочность человеческих чувств к собственному прошлому, к истории нашей жизни. Невольно я стал участником такого эксперимента. Некоторые страшатся своего прошлого, поскольку видят в нём застывшее отражение потерянной молодости, некоторые при мыслях о том, что самое лучшее уже позади, впадают в меланхолию и истерию, но есть и те, кто к прошлому и настоящему относятся вполне реалистично, считая, что незыблемые ценности бытия присущи человеку на любом жизненном этапе. Я отношусь скорее к последней категории людей, но не устаю повторять, что мой случай особый. Меня вырвали с исторической родины ураганом войны, оторвали от родительских корней, могил предков, здесь под страшной бомбёжкой погибли моя мать и сестра, здесь в апреле 45-го без вести сгинул мой отец. Мою мать и Хельгу хоронили в спешном порядке родственники отца, у которых я жил после того, как его призвали в Фольксштурм. – Вальтер вновь раскурил трубку. Константинов достал из внутреннего кармана пачку Camel и пожелтевший мундштук. Закурили. Джулия и Стэлла воспользовались зажигалкой Вальтера. Я сидел молча. – То, что я вновь очутился на отчей земле, едва ли не главное событие моей послевоенной жизни, – заключил Вальтер и плотно затянулся, отрядив в полёт над столом дрожащее кольцо лилового дыма. – Я лишь недавно почувствовал себя полноценным человеком. На старости лет я вошёл в родительский дом…