– Не трогай его! – отозвалась из неизвестности любимая переводчица Вальтера. – Он – художник. Он созерцает окружающий мир!
– Прости, созерцатель! Созерцай дальше! – послышалось из глубины сада, и волнообразный световой выстрел выхватил из кромешного мрака Стэллу, едва не растянувшуюся на скользкой траве после неуклюжего приземления на подстриженный английский газон.
Я не злорадствовал по поводу унизительных реплик в свой адрес. Я лишь косо ухмыльнулся, зачем-то приняв близко к сердцу мушкетёрские выпады двух резких подруг, страдающих завышенным самомнением. В конце концов, я хотел понять, какие силы приковали меня к этой неразвитой смазливой девочке? Какой глашатай любовных утех поманил меня к ней, пробудив во мне скрытые половые инстинкты, о существовании которых я подозревал, но никогда ещё не испытывал жуткой силы подсознательных влечений к существу противоположного пола? Видимо, Стэлла обладала совершенным выражением неких уникальных эстетических черт, идеально сформировавших к совершеннолетию её притягательную внешность и в чём-то ещё детскую, но прекрасно развитую фигуру. Своим ежедневным мельканием на нашей пустынной улице она не давала покоя моим ещё не умершим к ней чувствам, и каждое её появление вблизи нашего дома я расценивал, как вызывающий наступательный жест с её стороны, направленный на подрыв моих «неверных» о ней представлений. В последнее время я думал только об одном. Как освободить свой впечатлительный рассудок от её всепоглощающего присутствия в каждом фрагменте моих неприметных будней в особняке Вальтера? Её парящий осязаемый призрак давно уже поселился в мансарде, и я перекликался с ним по утрам, а ночами внимал пританцовыванию Стэллы у собственного окна, за которым она готовилась ко сну и порой жёстко дебатировала с родителями.
Глава 10
После отъезда Вальтера я стал довольно часто видеться с Константиновым. Наши случайные встречи происходили в самых разнообразных местах: в булочной, в городской библиотеке, на вещевом рынке, в книжном магазине, в мужском туалете.
Вскоре я пришёл к выводу, что Константинов приставлен ко мне для выполнения некой тайной миссии, а именно: информирования Вальтера о моих духовных брожениях, курортных связях и повседневных умонастроениях.
В военном санатории Константинов руководил кружком художественной самодеятельности. Никто из близкого окружения полковника не распускал о нём порочащих слухов, что для пропитанной самыми невероятными небылицами ауры Дивногорска было весьма странно. Восторженных отзывов о Константинове я тоже не слышал. Зато для постоянных посетителей теннисных кортов он был своим человеком и прежде всего – азартным партнёром и соперником. Предложение играть на интерес, как правило, исходило от него. Теннисист он был весьма посредственный, но в поединке с противником своей возрастной категории мог выступить достойно. Во время длительных вечерних сражений он забывал, что завтра утром ему предстоит репетиция, возможно, и генеральная, и что дома его ждёт жена, с которой они запланировали выезд на дачу. Не раз дама его сердца приходила на корты с откормленной белой болонкой и в унисон сиплому собачьему тявканью призывала вспотевшего супруга немедленно прекратить спортивный беспредел. Незапланированное появление злобной супруги в зрительском секторе подстёгивало Константинова к более решительным действиям на корте. Однако излишняя спешка и громовые эмоции, которыми он провожал загубленные мячи, лишь ускоряли его поражение.
– Ну вот, опять ты всё испортила, – раздражённо сетовал Константинов, проиграв очередную встречу.
– Этот теннис нас разорит, – гневалась жена, едва удерживая на поводке рвущуюся к хозяину собачонку. – Больше ты сюда не пойдёшь!
– Пойду! Завтра же пойду! – протестовал взмыленный Константинов, зачехляя ракетку.
Однажды я встретил полковника в нашем саду. Это было неделю спустя после отъезда Вальтера, наказавшего мне с полной серьёзностью отнестись к предстоящей выставке. Шмитц увёз с собой двадцать семь моих работ, две из которых я рекомендовал к воспроизведению на выставочном буклете и плакате.
Был прекрасный августовский день, один из тех дней позднего лета, когда в умеренном тепле, обильно разлившемся по побережью и прилегающей лесополосе, слегка сквозило прохладное дыхание осени. Уставший и голодный – аппетит на море приходит во время купания, – я наконец-то дотащил до дома набитый доверху рюкзак, толкнул ногой калитку и, поднявшись на крыльцо, когда только и оставалось нырнуть в уютные лабиринты вечернего дома, зачем-то обернулся и увидел сутулого человека в тёмно-зелёном френче. Ожидая, что я подойду первым, Константинов сделал вид, что не заметил моего возвращения с моря, и продолжал пить чай, сидя за круглым садовым столом под грибком с вездесущей рекламой Ruhrgas.