Следом мой взгляд привлекла Стэлла. Она продолжала тему беззастенчивой эксплуатации лестницы в рекламных целях. Волей фотографа её занесло на верхние ступени, где, изображая готовность вприпрыжку сбежать вниз, она застыла в приземистой позе, имитирующей старт бегуна на средние и длинные дистанции. Всё это было затеяно ради показа новой легкоатлетической формы, похожей на обыкновенный купальник. Но какова была сама спортсменка! Впервые, хоть и документально, она предстала передо мной в потугах добиться сосредоточенности злобного, страстного взгляда, устремлённого к метке вымышленного финиша. В надуманной целеустремлённости ей тоже нельзя было отказать, как, впрочем, и в желании попасть в западный рекламный проспект. Мне слабо верилось в то, что эта съёмка была отборочной (как принято сейчас «костляво» выражаться, кастинговой). Вальтер был не тем человеком, чтобы попусту тратить время задействованных в съёмках людей и деньги на профессионального фотографа. Все эти выкрутасы перед камерой имели чёткую практическую направленность: разместить в немецкой рекламной периодике отснятый в Дивногорске материал на выгодных для самодеятельных моделей условиях.
Но наиболее значимыми были для меня фотографии Анжелы. Во-первых, они фиксировали факт её пребывания в доме Вальтера, о чём я только догадывался; во-вторых, я увидел свою мать в абсолютно неожиданных образах и одеяниях. Анжеле подобрали роль задумчивой сентиментальной дамы. Её грустный доверчивый взгляд говорил о пережитых душевных драмах, что вполне соответствовало истине. И потому мне показалось, что этот несчастный образ дался ей легко и она естественно получилась и в летних облегающих кофточках, и в лёгком красном свингере с синим зонтом в белых примитивных облаках. В этом глянцевом, словно обильно орошённом дождём плаще, она стояла у этажерки с домашними цветами и указательным пальцем держалась за дужку модных очков (стёкла – плавный переход от тёмно-синего к голубому).
На других фотографиях Анжеле отводились менее выразительные роли, скорее, роли второго плана. На этих снимках она предстала образцовой хранительницей домашнего очага, рекомендующей любому из нас обставить и задекорировать своё жилище по последнему писку моды. Вот она рекламирует двуспальную кровать, вот стоит у кружевной кухонной шторы в разноцветный горошек…
Завершали подборку три групповых снимка, на которых Анжела вышла этакой соблазнительной мамой в атласном коротком халате на голое тело. Возле неё в первом случае сидели, а во втором – лежали все те же соседские ребята: Стэлла и её пляжный коллега. Показ нижнего белья они завершали демонстрацией пижам в традиционную полоску. При этом все безумно улыбались, а Стэллин ухажёр ещё и вытаращил победно глаза, схватив партнёршу за локоть. Они сидели на оранжевом пуфике Вальтера, а Анжела гордо стояла за ними, положив свои мягкие ладони на плечи юного плэйбоя. Если господин Лауш хотел вывести меня из равновесия, поделившись компроматом на моих близких и знакомых, то этим снимком он добился своей пога– ненькой цели. Относительно любовных увлечений Стэллы, повторяю, я был спокоен. Меня глубоко задело присутствие моей матери в дешёвой подростковой компании. На последнем, двенадцатом снимке, она лежала на кровати, свесив ноги над ковриком, взятым для съёмок из мансарды, а молодая фотогеничная поросль пристроилась с краю, уткнувшись затылками в её грудь и выставив на всеобщее обозрение розовые отретушированные пятки.
Выл я разочарован и Вальтером. Его беспредельная любовь к Анжеле, даровавшая ему забытые ощущения молодости, непостижимым образом перекликалась с дурным замыслом режиссёра этого фотопроекта, представившего мою мать чуть ли не возрастной приятельницей возненавидевшей меня дивногорской парочки. Видимо, страсть Анжелы к позированию перед чувствительным объективом была настолько сильной, что Вальтер удовлетворил и её, причём без цензурной корректировки сценария. Но почему в съёмках участвовали Стэлла и её компаньон по пляжному пиву? Какое отношение они имели к Вальтеру?