В двенадцатом часу меня разбудила Вера. Вокруг было светло и чисто. Письма лежали на журнальном столике перед диваном. Голова была ясной. На кухне меня ждал омлет. Пахло свежим кофе. Вера сказала, что Одинцова покинула дом час назад, выразив в дверях крайнее удивление по поводу того, что она каким-то образом у нас заночевала, да ещё в моей мастерской.
За два дня до вылета в Германию ко мне пожаловал Константинов. Он хотел заранее попрощаться со мной, поскольку уезжал в отпуск. Он выразил надежду на успех моей выставки и разродился длинной напутственной речью.
– Главное, следуйте моим советам, – твердил он, раскачиваясь в кресле-качалке. – Вы – талантливый юноша, но талант силен в гармоничном сочетании со здравым рассудком. Я верю в вас и в разум вашей души…
Высокопарными словами Константинов прикрывал своё истинное предназначение. Отсюда, из скудного на события мира, черпал ценную информацию этот тайный агент Шмитца, давно раскушенный мною, но продолжающий упорно доносить на меня, отрабатывая полученные авансы, а может, перейдя на работу в кредит.
ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава 13
«Боинг» Скандинавских авиалиний приземлился в гамбургском аэропорту с минутным опозданием. Накануне в телефонном разговоре Вальтер сообщил, что ввиду занятости на работе он увидит меня только вечером, а встретить меня поручено его шофёру.
В фойе аэровокзала ко мне подошёл высокий загорелый мужчина лет тридцати пяти. Он был похож на голливудского актёра семидесятых годов из приключенческих фильмов о покорителях прерий. Химическая завивка и две позолоченные серьги в ухе – это то, что, по описанию Вальтера, должно было выделить Франца из толпы. Он первым подошёл ко мне и снял с моего плеча провисшую сумку. Ничуть не сомневаясь, что я и есть его долгожданный клиент, он ухватил меня за локоть и повёл на стоянку к машине.
Честно говоря, я рассчитывал на более тёплую встречу. Я ожидал увидеть счастливый семейный дуэт, страждущий заключить меня в крепкие родственные объятия. Я надеялся услышать от Анжелы нежные материнские слова, которые перечеркнули бы наши прошлые раздоры. Но улыбался мне один лишь прилипчивый Франц, изливавший всем своим надушенным существом беспредельное жизнелюбие.
Я сидел за водителем, утопая в сладких ароматах представительского BMW. Франц без конца болтал. Он рассказывал о Гамбурге, говорил, что доволен своей работой и отпуском, проведённым с подругой на Сейшельских островах. Он провёз меня мимо железнодорожного вокзала, показал Кунстхалле и проехал вдоль озера Альстер. Справа проплыл белоснежный «Атлантик»8, за ним пронеслись респектабельные жилые кварталы. Франц запарковался, найдя свободное место в бесконечном караване машин, стоявших на набережной Альстера. Он выскочил из лимузина и бросился к задней двери (я выходил с противоположной стороны), чтобы помочь мне выбраться из незнакомой машины, но я опередил его, вовремя дёрнув незаметную в полумраке салона дверную ручку. Вальтер велел Францу разместить меня в апартаментах «Союза немецких студентов» (VDST)9. Почему Шмитц принял такое решение, для меня оставалось загадкой.
Прохладный просторный подъезд, наполненный тяжёлым смогом фруктовых освежителей, поражал идеальной чистотой. Мы взбежали на третий этаж. У дверей VDST Франц снял со связки и протянул мне блестящий никелированный ключ. Я справился с замком с третьей попытки. Франц отворил стеклянную дверь и протолкнул меня внутрь. Мы оказались в узком, плохо освещённом коридоре. Сразу же у входа, на высоком комоде с зеркалом, стоял телефон, тут же лежали тетрадки с различными записями и пометками на полях.
– Пойдём! Я покажу тебе твою комнату. Вот – ключи, – он протянул мне звенящую связку на пластмассовом красном брелоке. – Ты можешь приходить сюда когда угодно. Хоть днём, хоть ночью.
В конце коридора оказалась аккуратная, выложенная белым кафелем кухня. В мойке возвышалась гора грязной посуды. Забитая тёмным бельём, натужно урчала стиральная машина. Франц толкнул указательным пальцем белую филенчатую дверь, и мы очутились в небольшой светлой комнате с высоким потолком и двумя большими приоткрытыми окнами. Над кроватью висела метровая застеклённая репродукция одной из «Импровизаций» Кандинского. У письменного стола стояли два низких старомодных кресла, торшер и напротив, у стены – совсем уж неприглядный шкаф. Душевая и туалет находились тут же, за белой дверью с рифлёным тонированным стеклом. Для рядового члена солидной студенческой организации подобная обстановка была просто роскошной.