Глава 15
…И это превращение свершилось, когда я, подталкиваемый Францем, оступился на лестнице, и если бы упал, то обязательно снёс бы мольберт, на котором «красовался» мой фотоснимок, сделанный Вальтером в саду, а под ним по диагонали жирным синим маркером на жёлтом картоне был выведен весьма претенциозный заголовок моей выставки: «Море цвета – море форм». Интересно, кто до такого додумался? Поддержали меня загорелые тонкие руки, и сверху, над моим пахучим куцым затылком, успокоительно прозвучало: «Осторожно, мой мальчик! Надо быть немного внимательней!»
Анжела припала ко мне всем телом, и пальцы её, отягощённые множеством колец, суматошно забегали по моей спине. Эти резкие, плотные прикосновения я чувствовал так глубоко, что в её объятиях сам себе показался мелким домашним зверьком, которого нежно и страстно приголубили после незаслуженного полугодового забвения.
– Господи! Сколько же я тебя не видела! Надо же – с ранней весны! – удивилась Анжела, не переставая гладить меня по спине. – Как ты вырос, мой заяц! Как возмужал!
Она, как всегда, прекрасно выглядела. Но нынешний её облик уже носил отпечаток жизненного благополучия. Длинное декольтированное платье из неведомого мне кремового материала удивительно шло к её посвежевшему лицу под дорогим макияжем. Никогда ещё она не делала себе такой простой и выразительной причёски. Её блестящие каштановые волосы были собраны на затылке в аккуратный шарообразный пучок, в который была вплетена тонкая эластичная змейка, вся усеянная драгоценными камнями. В своём изящном вечернем наряде Анжела вполне могла сойти за светскую даму, одну из тех, кому посвящены длинные статьи и пикантные фоторепортажи в глянцевых бульварных журналах. Возможно, я сам возвысил её до состояния надменной салонной фрау и потому мне было странно услышать из её уст домашнее «мой мальчик». Её фотографии в нижнем белье, услужливо присланные Лаушем в целях дискредитации «гуманитарной» деятельности Вальтера, были в сравнении с её нынешним звёздным образом мелким вздором, шаловливой забавой привлекательной женщины, решившей последовать повальной тенденции слабого пола выставить свои прелести перед фотообъективом.
Анжела почувствовала, что я застыл в нерешительности после нашей бурной встречи, и первой пришла на помощь:
– Ну как тебе Гамбург?
Я не ответил.
Она взяла меня за руку и повела в зал с факелами, не замечая моих картин. В том большом центральном зале прохаживались, разобравшись по парам, гости выставки. Вальтера среди них не было. Анжела не отпускала меня от себя ни на шаг. Выполняя её просьбу, я рассказывал о своих дивногорских каникулах, а она рассыпала краткие, подчёркнуто строгие приветствия в адрес сухо улыбающихся VIP-персон. Мои картины служили им отличным фоном для ведения деловых и светских бесед, как, впрочем, и музицирование пианиста в ресторане под эстетичное звяканье столовых приборов.
По обыкновению Вальтер налетел неожиданно, как вихрь. Он выскочил из-под неподвижной тёмно-синей портьеры, за которой подразумевалось окно, а оказалась потайная дверь, – и устремился к нам своей шумной летящей походкой. Он был в умопомрачительном чёрном смокинге, ослеплявшем сочностью и простотой цветового минимализма. Явно возбуждённый, приглаживая на ходу волнистую играющую седину, он был похож на дирижёра симфонического оркестра. Бордовая замшевая бабочка, плотно прилегающая к шее, подчёркивала его главенствующий, заоблачный статус в ряду приглашённых предпринимателей. Вальтер отвесил несколько лёгких поклонов особам, наиболее приближенным к его незаурядной личности, и по-отечески обнял нас, вклинившись между мной и Анжелой. По моей щеке проскользнула прядь его белых волос с едва уловимым фиолетовым отливом.