– У вас есть верный агент, – намекнул я грубо на Александра. – Ему можно доверять самые серьёзные дела. Например, он умеет вести видеосъёмку в условиях нулевой видимости, хотя по части конспирации вам следует преподать ему урок.
– Да нет же! – возмутилась Анжела. – Мы не хотим прописывать в доме постороннего человека. Мы хотим сделать тебя полноправным хозяином дома. Помня ваши трепетные, поистине родственные отношения с Вальтером, этот вариант был бы самым справедливым. – Анжела выпустила три замысловатых дымовых кольца, которые вновь потянулись к длинному носу Лауша. – Повторяю, твоё пребывание в доме – временное явление. По окончании университета мы заберём тебя к себе. Ну что ты будешь делать один в ошалевшем Петербурге? Впрочем, и Раушен для тебя – станция промежуточная. Конечно, лучшего места для полного погружения в творчество найти трудно. Ты должен создать в Дивногорске новый мощный цикл картин, ещё более напряжённый и динамичный, чем предыдущий.
– Я больше ничего не должен, – шепнул я себе под нос и резко открыл дверь. – Я еду в Петербург. Желаю удачи в ваших нелёгких начинаниях, а лично вам, Увэ, – наши взгляды столкнулись, и мы уставились друг на друга в ожидании словесной перепалки, – вам я больше не советую заниматься жанром семейных разоблачений. При первой же возможности верну ваш опус и фотографии дам, одна из которых, как я понимаю, вам небезразлична, но, видимо, пока не до такой степени, чтобы не разбрасываться её фотоснимками в нижнем белье.
Анжелу охватил ужас.
– Дорогой, о чём ты? Неужели тебя так сильно задели эти фотографии? Может, мне
нужно было посоветоваться с тобой, прежде чем решиться на этот шаг? Господи, ты такой впечатлительный.
Она картинно заплакала. Лауш бросился её утешать. Он выскочил из машины и ворвался в салон через заднюю дверь.
– Увэ, я не знала, что ты послал эти снимки в Раушен, – причитала Анжела у него на груди. Лауш похлопывал её по плечу огромной синеватой рукой и в оправдание повторял:
– Так нужно было сделать. Нужно.
Эту сцену я наблюдал, стоя под холодным дождём. На мгновенье Анжела вырвалась из цепких поглощающих объятий Лауша и помахала мне, побежавшему к подъезду, мокрым, будто несвежим платком.
– Мы приедем завтра. Утром я тебе позвоню, – послышалось у меня за спиной сквозь плотное монотонное шуршание дождя.
В длинном коридоре VDST было темно и пусто. У распахнутых дверей в номера стояли пластмассовые корзины, набитые обувью, щётками и тюбиками с обувным кремом. В комнате Штефана господствовал мелкий беспорядок. В приоткрытом окне посвистывал ветер. Видимых доказательств вчерашних отчаянных похождений хозяина номера не наблюдалось, как отсутствовал и сам Штефан. Среди записок, приколотых к пробковой доске у зеркала, я нашёл адресованное мне сообщение, в котором кто-то информировал меня о тревожном звонке Вальтера, искавшего меня после ухода с выставки. Очевидно, от студента, пожелавшего для меня остаться неизвестным, Вальтер узнал, что я уехал в Киль.
Окно в моей комнате тоже было открыто. (Забота дежурного о чистоте житейской атмосферы на этаже.) За окном шумел город, как шумят в дождь большие активные города. Над покатой крышей соседнего дома болтался фрагмент беспросветного серого неба. Всё так же суетно носились пёстрые шапочки за витринами бассейна.
Я закрыл окно и пошёл в душ, избавляясь на ходу от мокрого противного пиджака. Под мощной струёй пенной теплой воды я почувствовал, как сильно замёрз. Выйдя из душа, я закутался в безразмерный банный халат Райнера, который, собственно, и был хозяином комнаты, но уже пол месяца гостил у родителей-фермеров. Я выпил две кружки крепкого чая и повалился на твёрдую кровать. Я медленно погружался в сон. «Да лежи ты спокойно. Я всё сделаю сама», – мерещился откуда– то из увлекающей глубины голос пучеглазой гибкой таиландки. Следуя этому пожеланию (благо повторное его выполнение было лишено физического порабощения), я приблизился к ощущению полости своего существа, повисшего в эфемерной толще дремотных видений. «Он погиб по пути в Киль. Он ехал за мной», – выпускал я пузырьки воздуха, планируя в вязкой обволакивающей невесомости. «Что случилось в мире в тот день, когда он так глупо расстался с жизнью?» – вопросил неожиданно тёмный эластичный объект, задев меня скользким обтекаемым боком. – «Думаешь, открытие твоей провальной выставки? Дело не в выставках, пусть даже успешных, а в страсти, во всепоглощающей страсти к искусству. Других беспокойств на земле нет, кроме расставания с близкими людьми».