Женька Семенов тоже остался в деревне. Ему понравилась какая-то девушка. Я это знал, но он сказал:
- Люблю природу. Вот честное слово! Ты тоже?
- Я тоже, — ответил я.
Утром мы лежали и слушали Красную площадь и Дворцовую площадь. Наш дом был очень большой, пустой и тихий. Из приемника неслись марши и голоса тысяч людей. Там было весело. Веселей, чем всегда. Я заставлял себя ни о чем не думать. Кто-то оставил на подоконнике круглое зеркальце. От него на потолок падал зайчик. Я смотрел на этот зайчик. Потом сказал Женьке:
- Ну, пойдем хоть куда-нибудь. Нас ведь куда-то приглашали.
- Поспим лучше, — сказал Женька. — Чего тебе?
Я вышел на крыльцо, сел на ступеньку. Все небо вокруг было жарким и чистым. Несколько кур бродило по двору лениво и осторожно. Из-под изгороди вылез петух. Марши доносились и сюда. Солнце било прямо в глаза.
Вечером мы с Женькой пошли в клуб. От Женьки пахло духами. В руке у него была стопка пластинок.
- Кое-что еще есть, — сказал он. — Уберег от пиратов. Опять будешь кидаться?
В клубе было тесно. Танцевали под гармошку и под радиолу. Я встал у дверей и разглядывал всех, кто проходил мимо. Прислушивался к словам и следил за взглядами и улыбками. Мне хотелось отгадывать настоящий смысл слов и улыбок.
Женька куда-то пропал. Раз или два я видел его возле сцены. Потом он пришел со своей девушкой. Она была маленькая, и. щеки у нее были такие же красные, как у Женьки. Она смотрела на Женьку влюбленными глазами. Женька подмигнул мне.
- Почему вы не танцуете? — спросила она меня.
- Я не умею.
- Вам не нравятся наши девушки?
- Нет, они мне нравятся, — сказал я. — Мне нравятся все девушки. Вроде вальс. Пойдемте?
Я подал ей руку, она посмотрела на Женьку, и мы закружились. Я толкался еще больше, чем все остальные. И мы вертелись так, что все перед глазами мелькало и расплывалось.
- Так нельзя, — сказала она.
- Почему?
- У меня все идет в голове.
- Я так и хочу.
- Зачем? — Она засмеялась.
Мы наступали друг другу на ноги.
- Вы очень веселый.
Мы станцевали фокстрот и еще что-то. Женька не выдержал.
- Следующий танец мой, — сказал он и показал на пластинку. — Сейчас я запущу свои.
Парень в украинской рубахе отплясывал на сцене. Женька тоже взобрался на сцену. Нагнулся и что-то зашептал гармонисту. Стало тихо. Послышалось шипение. Потом раздался грохот, ритмичный и нарастающий. Это был электроорган. Середина комнаты начала пустеть. Несколько пар осталось. Но у них ничего не выходило. Они сбивались и смотрели на динамик. Гармонист сидел, наклонив голову набок. Музыка была какая-то нелепая и ненужная в этом клубе. Женька смотрел на меня. Я пожал плечами. И почему-то мне стало совсем тоскливо. Пластинку сняли.
Я пробрался к двери и побрел к озеру. Спускался вниз по узкой песчаной тропинке. Она петляла и лишь в самом конце, неожиданно обрываясь, падала так круто, что можно было только сбежать. Желтая круглая птичка раскачивалась на лозе. Я подошел ближе, она не испугалась. Я прошел рядом, она пищала так же громко и беззаботно. Я сел на край лодки. Вода была тихая, удивительно чистая, ласковая и синяя. Плеснула какая-то рыба. Пронеслись две утки и опустились в камыши. Солнце садилось, но все еще грело. Было так, словно ничего больше на свете не существовало. Существовала только эта старая лодка, тот далекий берег с высокими соснами, те камыши, серые, высохшие, и бескрайнее небо. На озере было хорошо.
До экзаменов оставалось три недели, но я не мог заниматься. Ребята вернулись и целыми вечерами говорили о футболе. Садились в кружок и «болели». «Адмиралтейцу» светило. «Зениту» не светило. В «Адмиралтейце» порядок. В «Зените» одни сапоги.
Я решил переехать. Собирал книги и бросал их в чемодан. В луче солнца прыгали пылинки. Ребята чертили турнирную таблицу. Яшка Вартонис молча наблюдал за мной. Я сложил все, он подошел.
- Ты чего это?
Я показал на книги и на ребят.
- Договорился напротив. Через дорогу. Где зеленое крыльцо.
- Единоличником будешь? Ты, Кочин, смотри!
- А что?
- Мы тут не дачники. Ясно?
Я промолчал.
В доме напротив жил бригадир. Мне отвели отдельную комнату, маленькую, светлую, оклеенную голубыми обоями, всю завешанную фотографиями. Окно выходило в сад. Две яблони стояли совсем рядом. Но двери в комнате не было. Вместо двери висела пестрая ситцевая занавеска.
- Мы уже седьмой год здесь живем, — сказала хозяйка. — Вы-то сами с какой стороны?
- Ленинградский.
Она сняла горшки с цветами, и я разложил на подоконнике свои книги.