По дороге — небывалое дело — мама все время разговаривает по-польски с кучером, который сидит вполоборота и возбужденно что-то рассказывает, пересыпая свою речь словами «ясновельможная пани». Я дремлю, уютно устроившись у няни на руках, прислушиваясь к их голосам. «Ясновельможно» повторяю я, рассекая незнакомое слово на привычные «ясно — вели — можно». Мама не велела — нельзя, мама велит — можно.
Перед тем как коляскам свернуть на широкую мощеную дорогу кучера останавливают лошадей. В каменной нише небольшая каменная фигурка женщины с маленьким ребенком на руках. Мадонна, говорила мне няня. На коленях у нее лежат цветы и вокруг много набросано. Кучер и няня крестятся, но не так как учили меня: «на лобик, на животик, на правое плечо, на левое», а по своему будто обмахиваясь. Опустив голову быстро-быстро крестится мама, за ней Таня и Алеша. Потом кучер прикрикивает на лошадей, щелкает коротеньким кнутом и мы выезжаем на дорогу, а она забита телегами, ко-лясками, бричками, всадниками, пешеходами… «Но-но! — кричит кучер, но тут я снова засыпаю, окончательно сбитая с толку странностью всего происходящего.
Не менее странен и наш приезд в город. Папа встречает нас у подъезда, но это не всегдашний наш папа, веселый выдумщик, который знает сотни стихов, песен, забавных историй, который даже бранить умеет весело. Папа серьезен, нахмурен, он рассеянно целует меня в макушку и тотчас уходит куда-то с такой же серьезной и нахмуренной мамой, а мы входим в дом и видим в передней два больших железных ящика и солдата с винтовкой в руке.
Кажется мы пробыли дня два в Плоцке, в который за несколько часов до нашего возвращения вступила, потеснив немецкий передовой отряд, казачья сотня. Много позднее мне расскажут, что губернатора в этот момент не было в городе, вице-губернатор лежал больной и поэтому все административные заботы: мобилизация, эвакуация правительственных учреждений, архивов, банков легли на папу. Во время недолгого пребывания немцев в городе он скрывался у знакомого ксендза, а сейчас развивал бурную деятельность, взяв себе в помощь двух старших мальчиков. Но все это я узнаю потом, а тогда помню лишь взволнованные голоса, беготню, раскрытые чемоданы, пустую раму на стене в гостиной, грузчиков, выносящих из гостиной резной китайский шкаф с инкрустациями из перламутра и слоновой кости — мой любимый шкаф, который действовал на меня завораживающе — я могла стоять перед ним часами, наблюдая нескончаемую борьбу между злыми колдунами с хитрыми глазками и добрыми длиннобородыми волшебниками.
— Куда шкаф понесли? — дрожащим голосом спрашиваю я, неясно понимая, что происходит что-то страшное, что привычная жизнь рушится…
— Не реви! — строго говорит мне Алеша, — китайскую мебель увозят в здание суда — может, там ее немцы не тронут. Кончится война, вернемся и будет у тебя опять твой шкаф.
Вернемся. А пока суматоха в доме нарастала. Я всем мешаю, оказываюсь на дороге, и кто-нибудь все время раздраженно говорит: «Да не вертись ты под ногами… пойди в детскую… Сядь где-нибудь в уголке… Не видишь, что не до тебя?» Наконец, мама попросила няню взять меня немного погулять в парк на Тумские горы.
На улицах та же суета, что и дома. У многих домов стоят подводы, грузят чемоданы, корзины, сундуки. Проходит отряд военных, одетых совсем не так, как солдаты, жившие в палатках в поле, неподалеку от нашей дачи, тех, которые бодро распевали, шагая по дороге:
Солдатушки — браво ребятушки,
Кто же ваш отец?
Наш отец — чудо-молодец,
Православный русский царь…
— Казаки! — уважительно произносит старичок, смотревший за тем, как укладывают в бричку его вещи.
Казаки тоже поют, но другую песню. В ней часто повторяется «Гэй, гэй…», но слова мне непонятны.
В парке над Вислой пустынно. По главной аллее бежит мальчик чуть постарше меня, подгоняя палочкой большое желтое колесо. Сидят на скамеечке две старушки в черном и больше никого не видно. В траве лежит большой нарядный мяч и никто им не интересуется. Вдруг няня резко останавливается.
— Матка-боска, Ченстоховска?.. Ой, лышеньки! — восклицает она, указывая на черный столб дыма, вздымающийся вдали — там, где только что был мост. Столб рассыпается, превратившись в серое мечущееся облако. Одновременно до нас доносится грохот. Старушки начинают креститься, и мальчик, уронив колесо, стоит, разинув рот.