Мы не переезжаем обратно к дедушке и остаемся на Дегтевской. Мама говорит, из-за рояля: его нельзя таскать взад и вперед — и из-за Тани — ей надо очень много заниматься, сколько пропустила, а у бабушки и у дедушки всегда полно народа. Я рада, что мы остаемся здесь, у меня подруги, здесь на заднем дворе есть сарай с сеновалом, где мы разыгрываем пьесы собственного сочинения. Кроме того, в заборе выломаны доски и через наши дворы постоянно ходят футуристы. У них на Почтамтской клуб. Они наряжены в разноцветные тряпки, мужчины в ярких женских кофтах, женщины в штанах. Лица раскрашены. У одного мы видели на лбу зеленые вопросительные знаки, другой носит вместо цветка в петлице ложечку. Старушки, завидев их, шарахаются и начинают кто плеваться, кто креститься, а мы, охваченные веселым любопытством, сбегаемся со всех сторон, посмотреть, что они еще новенького придумали.
Жизнь становится поспокойней: по ночам не слышно стрельбы, нет обысков. Таня опять много играет на рояле и начинает учить музыке меня. Алеша тоже возобновляет занятия со мной. Мама дает уроки. Лида варит обед. Паша опять куда-то исчезает.
И вдруг мама получает письмо из Петербурга от папиной сестры, тети Оли. Письмо из Петербурга послано «с оказией» и пропутешествовало три месяца. В нем дурные вести: тети Олин муж умер от разрыва сердца, дядю Бориса — папиного брата — два раза арестовывали и сейчас он сильно болен. Тетя Оля с дочкой живут в своей бывшей квартире — им оставили одну комнату. Продают вещи, а папа, мой папа, сидит в тюрьме в Москве. Обо всем этом мне не говорят, но, прислушиваясь к разговорам, я много что узнаю. Только маму ни о чем не спрашиваю. Но и не понимаю ничего. В тюрьмах сидят люди, которые крадут или обижают других. Дедушка и папа судили таких людей и сажали в тюрьму, чтобы они подумали над своим поведением, вроде того, как меня сажали иногда на стул на полчаса. Только в тюрьме темно и страшно и есть им дают только черный хлеб и воду. Все это ясно, но только вот почему в тюрьме оказался папа? Что случилось? Почему? И я забиваюсь в свой любимый уголок за шкафом и горько плачу, представляя себе папу в темной комнате с решеткой на окне;
Бежит-бежит перед глазами лента памяти, чуть придерживая иногда свой бег. Выходит замуж Таня. Откуда-то возникает Паша, женится, проводит дома несколько дней и снова исчезает. В разговорах взрослых появляются новые имена: Колчак, Деникин, Гайда… Он — чех. В Иркутске появляются чехи. С одним из чешских офицеров мама крестит девочку, родившуюся у тети Сони. Танина подружка по гимназии выходит замуж за чешского офицера. Снова в городе неспокойно, по вечерам слышна стрельба, но обысков не бывает и за вечерним чаем меня любят подразнить, вспоминая со смехом, как во время «изъятия ценностей» я стояла, не сводя глаз с бронзовой чашечки на люстре, в которой, свернувшись лежала толстая золотая цепочка от папиных часов, и все по очереди, проходя мимо и стараясь не привлечь внимания солдат, пытались увести меня, но я продолжала упрямо стоять на одном месте, задрав голову и уставившись на люстру.
У дедушки и бабушки в гостиной все время толчется незнакомый народ. Часто говорят не по-русски. Мне странно, когда мама говорит что-то, а я не понимаю. «Антанта» важно говорит Алеша, когда я обращаюсь к нему за объяснениями — «французы, англичане, американцы…»
Нарастает тревога. Говорят, что фронт придвинулся. Исчезают чехи. Появляется Паша. Он запирается с мамой в спальне. О чем-то они там разговаривают и выходят серьезные и озабоченные. Опять по ночам я просыпаюсь от стрельбы и долго привычно крещусь: «Господи спаси! Господи помилуй!»
Раз, проснувшись, я слышу разговор мамы с Таней.
— Американцы предложили дедушке за его коллекции огромную сумму, — говорит мама. — Я присутствовала при разговоре. Сказали, что сами все упакуют и вывезут, а ему предоставят вагон, чтобы все мы могли уехать в Харбин. Но решить он должен до завтрашнего утра. Положение ухудшается с каждым часом.
— Ну и он? — встревожено спрашивает Таня.
— Не знаю. Я думаю, не согласится. После ухода американцев мы разговаривали с ним. Он сказал мне, что по завещанию половина его коллекции будет распределено между нами, детьми, а половина, передана в фонд иркутского музея. Я, говорит, собирал эти веши не для Америки, а для России. И потом, говорит, куда и зачем я поеду на старости лет из своей страны?..
— Но ведь у него все равно все отберут.
— Наверное. Но ты же знаешь дедушку…
— А о нас он подумал?
— Он спрашивал всех. Соня с мужем наотрез отказались уезжать. Наташа сказала, что останется с ним и с бабушкой, что бы они ни решили. Сережа и так уже в Харбине. Юры ЗДеСЬ НЄТ. А Я.