Новую квартиру я увижу только месяца через два. Она на берегу Ангары, рядом большой парк, но с другой стороны развалины казарм, сгоревших еще в семнадцатом году. В развалинах, как утверждают, скрываются разбойники, мелкие воришки и кошовочники. Это люди, которые носятся ночью по улицам Иркутска в закрытых санках — кошовках, накидывают петлю на шею случайного прохожего, волокут его за собой, а потом раздевают и выкидывают в прорубь. Остовы зданий с провалами окон и дверей, из которых днем весело поглядывают высокая трава и розовые цветы иван-чая, с наступлением темноты начинают нагонять ужас, и когда мама задерживается в своем ликбезе, я в ожидании ее умираю от страха.
С осени я иду в школу. В пятый класс первой ступени. Мне нравится в школе. К сожалению, занимаемся мы через день, после обеда. У меня остается много свободного времени после приготовления уроков, и мне часто бывает скучно.
Мама теперь преподает в двух школах немецкий и французский язык и вечером в ликбезе русскую грамоту. Среди ее учеников есть немало бурят. Им нравится, Как она учит, они называют ее «учитерница» и иногда приносят ей гостинцы: кедровые орехи, бруснику и комья масла в газете. Таня выступает на концертах в городе и за городом и иногда получает немного сахара или муки. Нам сейчас уже не так голодно, но очень холодно. Опять мы все ютимся в одной маленькой комнате, опять топится буржуйка, а окна зарастают толстым слоем грязного мохнатого льда.
От папы время от времени приходят письма, написанные карандашом на клочках серой бумаги. Он все еще в тюрьме, но есть надежда, что когда будут освобождать и отправлять домой поляков, уедет с ними и он, поскольку он родился в Польше, и польская комиссия включила его в списки. Мама и Таня все время употребляют в разговоре еще одно новое слово «оптация». Я не знаю, что оно значит, но с его помощью папа, может быть, выйдет из тюрьмы. Я бегу в большую комнату — холодную и пустую, становлюсь на колени перед иконой и горячо молюсь, чтобы это случилось. Тогда и мы с мамой будем пробираться к нему.
В Польшу папа уедет, но уже очень больным и три месяца спустя умрет от воспаления легких в доме у своих близких знакомых — поляков.
Лето. Осень. Снова школа. Учиться весело. Уроков почти не задают, потому что нет учебников и нет тетрадей. Пишем на доске мелом, за которым ездим за город — копаем в каком-то котловане. На уроках русского языка нам читают вслух Пушкина, Лермонтова, Гоголя и новых революционных поэтов, которые по мнению нашей преподавательницы молоденькой восторженной Ариадны Андреевны сочиняют стихи гораздо лучше, чем старые. Кроме того, мы и сами сочиняем стихи и придумываем новые слова. Тут я отличаюсь — придумываю больше всех. Среди новых слов, которыми я обогатила русский язык и «приплечиться», и «телефонить», и «ба-немойка», и «креслосид». В классе меня объявляют чемпионом, но дома, выслушав мой гордый рассказ, мама рассеянно говорит:
— Не понимаю, зачем понадобилось слово «телефонить», когда есть «телефонировать», а слово «прислониться», гораздо выразительней «приплечиться». У нас в школе с этими глупостями, кажется, уже покончили.
А Николай Николаевич добавляет:
— Брось ты это дело. И без тебя много охотников русский язык калечить. А язык-то прекрасный.
К первому Мая мы готовим большую программу, которую — если ее одобрят — будем показывать и в других школах.
За неимением революционных пьес, ставим старорежимную. Я — принцесса, и два Миши — Тарских и Миль — принцы, добивающиеся моей руки. Миша Тарских приводит с собой драгоценные камни, которые рассказывают о себе в красивых стихах:
В нас синий блеск лазури скрыт,
Мы отражаем краски неба,
Но часто тот, кто нас гранит,
Сам не имеет корки хлеба.
Мы считаем, что насчет корки хлеба сказано здорово и не может не понравиться. Второго Мишу сопровождают цветы, которые тоже расхваливают и себя и своего принца.
Репетируем с подъемом.
На генеральную репетицию приезжает представительница какого-то важного учреждения — толстая с колючими глазами дама. Я искоса поглядываю на нее и вижу, что с каждым нашим поклоном, приседанием и красивым четверостишьем ей становится все труднее сдержать ярость. Глаза превращаются в буравчики, а щеки принимают оттенок «нездоровый бордо», как мы говорим. После выступления Резеды, которая сообщает зрителям: