Я бегу домой, размахивая голубым конвертом. Мама дрожащей рукой вскрывает его, глаза быстро-быстро бегут по строчкам, возвращаются, снова бегут. Она переворачивает страничку, дочитывает до конца и вдруг падает на стул, и слезы начинают литься у нее по щекам. Я никогда до этого не видела маму плачущей, вообще никогда не видела, чтобы кто-то так плакал. Прибегает Таня со стаканом воды. Мы обнимаем маму, гладим ее трясущиеся плечи, спрашиваем, что в письме, но она не может произнести ни слова. И только через какое-то время, сделав над собой страшное усилие, задыхаясь и захлебываясь, выговаривает:
— Котик-то… Котик наш жив… Спасся… — и сует нам письмо. — Он в Югославии.
В радостном переполохе, в смехе, слезах и разговорах второе письмо так и осталось невскрытым. Прочла я его только вечером. Коротенькая записка, небрежная, но со штампом школы. Уведомление, что с осени этого года я перевожусь из своей школы в другую. В школу за Ушаковкой.
— Это какое-то недоразумение, — взволнованно говорит мама. — Я была на совещании, когда рассматривался вопрос о размещении детей по школам. Все должны учиться в школах своего района, а это же другой конец городу, это очень далеко от нас. Завтра же сходи в канцелярию и выясни. Поговори с заведующим. Недоразумение какое-то.
При виде меня заведующий Алексей Иванович досадливо морщится,
— Ну что еще? — спрашивает он и, быстро оборвав мою сбивчивую, речь, говорит: — Я тут не при чем. Пришло распоряжение. Не тебя одну переводят. Ну, подумаешь, за Ушаковку будешь бегать. Не за Волгу же.
— Но почему… Ведь я…
— Знаю, знаю… Учишься хорошо, подругам помогаешь, журнал ведешь, что-то там пишешь… Все знаю. Но, видно, решено, что так будет лучше,
— А нельзя?..
— Ничего нельзя, — резко говорит он, но взглянув на меня вдруг спохватывается. — Нельзя, Вера. Я пробовал. Иди. Ничего, привыкнешь, вас несколько человек туда переводят.
Я выхожу из школы, с трудом переставляя ноги. Как же так? Почему? Только бы не начать реветь. Но нет — мама не раз внушала мне: не смей плакать перед посторонними! И никогда никого ни о чем не проси. Дотерпеть бы до дома. По противоположной стороне улицы, приближаясь к углу идет Катя Шелехова, моя соседка по парте, подружка.
— Катя! — кричу я. — Катя, постой! Что я тебе скажу… Но Катя делает вид, что не слышит, ускоряет шаг и скрывается за углом. Зато меня догоняет другая подружка Галя и берет за руку.
— Не зови ее, — Галя стоит, склонив голову на бок, лицо огорченное и укоризненное, рыжие косички печально свисают вдоль пухлых щек.
— Ей с тобой водиться не велели. Ее папа в горкоме, а вы из бывших. Ей самой, думаешь, легко.
Дома я рассказываю обо всем этом маме.
— Значит сделать ничего нельзя, — устало говорит она. — Кто-то, по-видимому, решил, что тебе нужно другое окружение. Рабочее. Я ходила в свою школу, думала, можно будет тебя к нам устроить, но меня, оказывается, увольняют. Французский и немецкий языки упразднены. Я могу преподавать только в ликбезе. Ну что ж… — голос ее твердеет, — вчера я тебе не сказала. Из Харбина снова пришло письмо от дяди Сережи. Положение у него после смерти жены просто ужасное, две крошечные девочки на руках, няня стоит очень дорого. Он умоляет меня или Наташу приехать помочь ему. Наташа наотрез отказалась, она не хочет оставить бабушку с дедушкой. Ну, а я… Вчера еще ничего не могла решить, а теперь решила. Завтра же подам прошение о выдаче мне заграничного паспорта, говорят, что сейчас получить его не так уж трудно. Мы уедем. И Таню с Мариной постараемся вытащить. Больше я не могу.
У меня на миг сжимается сердце, но в этот момент я вспоминаю заворачивающую за угол Катю.
— Я тоже хочу уехать, — голос мой, правда, не так тверд.
— Я не хочу здесь учиться.
НЕЗНАКОМЫЕ ПАЛЕСТИНЫ
Рано утром я просыпаюсь от холода. Из всех щелей и дыр сочится леденящий, как ключевая вода, воздух. Некоторое время пытаюсь уворачиваться от обжигающих струек, но быстро сдаюсь. Из лежащего в головах дорожного мешка вытягиваю теплую кофту и носки, накидываю свое одеяло на маму и девочек, пристраиваю мешок и чемодан так, чтобы они закрывали большую щель как раз у нас над подушками, поспешно одеваюсь и выползаю наружу. Сашка оказался прав — холод наступил-таки. Градусник, прибитый кем-то в стенке, показывает семь градусов мороза, а за оконцем летний пейзаж: ярко светит солнце, синеет небо, пламенеют на лужайках царские кудри. У печки возится Люся.
— Холод-то какой, — шепчет она. — Кока замерз у меня, плакал ночью. Не простудился бы. С мамой его оставила, а сама пошла печку топить. Вот только не горит никак.