После Новосибирска поезд свернул с транссибирской магистрали и направил свой тряский бег в Барнаул. И сразу же угасла буйная красота сибирской природы — или мне только так показалось? — отхлынули от дороги могучие леса, исчезли горящие яркими красками луга. В проеме двери проплывают поля, небольшие деревушки, сельское кладбище на косогоре, к покосившейся ограде которого прикреплено длинное кумачовое полотнище с неожиданным лозунгом «Слава труду!» Съежились станционные постройки, в вокзальных буфетах хоть шаром покати. Наш поезд, игнорируя график, нет-нет простаивает часами в открытом поле или на заброшенных полустанках. Но на этом отрезке дороги оказались и свои плюсы — во-первых, появились маленькие туго упакованные старушки с мешочками через плечо, с корзинками и бидонами. У них мы покупали «продукт»: вареную картошку, полстакана варенца с квадратным кусочком аппетитной коричневой корочки на поверхности, зеленоватую еще землянику, из которой, однако, можно было варить некое подобие компота (один раз даже пушистую, еще теплую пшенную кашу в котелке). Все, что они выносили к поезду, сметалось нами в один миг, хотя цены были очень и очень немалые. Вообще «подъемные», выданные в Отпоре таяли с быстротой апрельского снега на солнцепеке. А дети были постоянно голодны, и Ника все время прикладывалась на краю нар и засыпала… И тут Бог послал нам небольшой источник пропитания. Надо сказать, что к этому времени Василий Михайлович совсем расхворался, у него воспалилась незалеченная рана, распухла и побагровела рука. Он лежал в своем купе в медвагоне, подвергаясь бессмысленным, на мой взгляд, и — что еще хуже, — мучительным процедурам. Сашка и докторша Эльвира в любовном угаре почти не покидали ее купе. Никто к нам не заглядывал, никто нами не руководил, ехали без надзора, тихо и мирно. И вот, в первый же день на какой-то маленькой станции к вагону подошел железнодорожник и попросил: «Давайте, ребята, подкиньте вот старушку до Черепаново. От поезда отстала». Мы охотно согласились. Аккуратная кареглазая старушка уселась на один из своих мешков, неподалеку от двери, вступать в разговор отказалась, роняя лишь «да» и «нет» в ответ и испуганно косилась по сторонам. В Черепаново она собрала свои мешочки, суетливо поблагодарила нас и слезла, а потом мы обнаружили на столике рядом пять сметанных лепешек в чистой тряпице — плата за проезд.
Вскоре у дверей вагона появились еще три якобы отставших от поезда старушек с просьбой «подвезти их». И весь тот день от станции к станции у нас в теплушке не переводились транзитные пассажирки, оставлявшие за проезд на столике кто два яйца, кто несколько лепешек или картофелин, а то и комочек масла и краюшку домашнего хлеба с вкусной подпеченной корочкой. Все попытки отклонить эти дары успеха не имели. Старушки пугались, что-то бормотали, кланялись и отталкивали руки, приговаривая «детишкам гостинчик». Ну что ж, гостинчик так гостинчик! В тот вечер мы хорошо накормили детей, честно разделив всю полученную снедь. На срочно созванном совещании было принято решение старушек-мешочниц и впредь «подвозить» — причем чем больше,
тем лучше. Запротестовал, правда, отец Андрея, в прошлом занимавший крупный пост на Китайско-Восточной железной дороге. В его представлении это было вопиющее нарушение Закона. Недопустимое? Но большинством голосов решение все же было принято.
Старушки держались очень скромно. Запомнились лишь две. Одна — крупная, толстая в шерстяных белых чулках в калошах, в какой-то невообразимой упряжке, так что спереди и сзади у нее висело огромное множество мешочков, баночек с огурцами, бутылей, свертков, склянок. В руках она держала объемистую кастрюлю. Забравшись с большим трудом и с помощью мужчин в вагон, она тяжело перевела дух и освободившись от своей поклажи, плюхнулась на предложенный стул. Отдышавшись, однако, оказалась гораздо разговорчивей своих предшественниц.
— Что, бабка, на свадьбу едешь? — спросил ее Люсин отец, Алексей Данилович, похвалявшийся своим умением разговаривать с «народом». С некоторых пор он даже букву «г» стал выговаривать как «гх».
— На свадьбу, батюшка, на свадьбу, — охотно подтвердила она. — Племяшка замуж идет. Томка. Бе-едовая девка. С тремя гуляла, всех протурила. А этого как увидела, сказала: мой будет. И, верно, ее. Шофер в Мэтеэсе. Деньги гребеть… Дом будут ставить. Вот везу гостинчики разные.
— А в кастрюле у тебя что?