За Волчихой с одной стороны к дороге подступил лес, высокий, густой, очень темный. В чаще мелькали огоньки. Наверное, это были светлячки, — по крайней мере так я говорила детям, — а казалось, что это волчьи глаза. Грузовик переваливался с боку на бок, светила лишь одна фара, сбившиеся в кучу вещи испуганно шарахались от одного борта к другому. Дядя Коля пугал каким-то мостиком через овраг: «Если минуем, почитай — живы останемся…» Мостик миновали. С одного бока его перильца были сбиты, сам мостик шатался, в какой-то момент затрещала под колесом ломающаяся доска, но шофер, вдруг ставший напряженным, осторожным, искусным и трезвым тихонько вывел грузовик на противоположный склон. «Другой нипочем не проехал бы» — удовлетворенно сказал он. Оказавшись на более ровной дороге, шофер поддал газу, и мы снова понеслись, сломя голову. Остальные машины быстро отставали и затерялись в темноте. — «Им в объезд придется».
— А не свалятся? — раздумчиво заметил дядя Коля.
— Не-е? Григорий знает, он с ходу не будет брать, а Генка за ним идет.
Дай-то Бог. А мы едем дальше, все также ныряя и переваливаясь. Дети спят, положив головы мне на колени. Татуля пристроилась сзади рядом с бабушкой. Бледный луч единственной фары выхватывает из темноты какие-то серебристо-серые пятна. «Солончаки, — успокоительно сообщает дядя Коля. — Теперь уж скоро, минут сорок, не больше осталось».
Я, наверное, тоже задремала под конец. Проснулась от того, что машину сильно тряхнуло — проснулась и глазам не поверила. Вырвавшись из-за туч луна спокойным голубым светом заливала широко раскинувшееся озеро, серебристая рябь бежала по поверхности и, накатившись на пологий берег, рассыпалась голубоватыми искрами. Озеро огибала дорога, а по ту сторону, которая была дальше от озера, тянулись то отступая в глубину дворов, то придвинувшись к самой обочине, погруженные во мрак домики.
— Куда везти-то? — спросил хриплым усталым голосом шофер.
— Сашка наказывал к Морьке-пожарной, на площади. Туда ехай, — ответил дядя Коля.
СОЛОНОВКА
Господи, неужели конец пути? Мы въехали во двор. Я с трудом спрыгнула на землю. Дядя Коля и шофер помогли спуститься из кабины маме и стали выгружать вещи. Небольшой домик. Две молчаливые женские фигуры на крыльце. Я поздоровалась. Одна ответила, другая промолчала.
— Сундуки да узлы мы все в комнату затащим, а остальное сюда, под навес, — приговаривал дядя Коля. — Завтра утречком наведаюсь, если чего не хватит, разыщем. Да вы не бойтесь, здесь ведь деревня, не город. Все цело будет. Отдыхайте теперь.
Он протянул мне жесткую, словно чугунную руку. Шофер тоже.
В маленькой комнате угол занимали беспорядочно сваленные вещи. На столе горела красная керосиновая лампа.
— Располагайтесь, — сказала одна из женщин. Лицо в полумраке разглядеть было трудно, но голос звучал неприветливо, сухо. — Мне через три часа на дежурство идти. Утром вам все Нинка покажет. А мы на сеновал пойдем ночевать.
Скорей, скорей! Боже, до чего я устала. Болели руки, ноги, спина, голова, а глаза закрывались и не желали открыться. Хотелось лечь просто на пол — какие там подушки, одеяла, просто сунуть что-нибудь под голову и спать… Собрав последние силы, мы с Татулей разложили кровать маме, развязали узлы с постелью, кое-как разложили матрацы на полу и улеглись рядом. Ира и Ника уж спали, свернувшись калачиком. «Спать, скорей-скорей спать» подумала я, проваливаясь в темный бездонный колодец.
И тотчас из него вынырнула, с трудом соображая, где я, щурясь от яркого света, стараясь продлить мгновение блаженного неведения, отодвинуть неминуемую встречу с жизнью. Я лежала с закрытыми глазами и ощущала на себе пристальные, неотрывные взгляды. На меня и правда смотрели: смотрело через небольшое окошко горячее солнце. Смотрел со стены портрет угрюмого человека в кубанке и глаза его выражали такую откровенную злобу, что странно было, как блеклое изображение — по всей вероятности увеличение с паспортной фотографии — могло сберечь такой заряд неистового чувства. А в открытых дверях стояла рослая девочка лет тринадцати с толстой косой — она тоже смотрела на меня с нескрываемым любопытством. Как выяснилось, это была младшая наша хозяйка Нинка. Старшая — Морька — занимала пост пожарного наблюдателя и в данный момент сидела на вышке в лесу, но воля ее, тем не менее, ощущалась в доме неотступно. «Морька не велела…» — эти слова парализовали любое мое начинание. Морька не велела кипятить чайник, не велела ничего продавать нам — даже стакана молока. — Морька не велела вносить в дом лежащие под навесом вещи, мыться, стирать, ходить в огород… и Нинка стояла у двери, бдительно следя за тем, чтобы запреты эти не нарушались. Я хотела пойти узнать, добрались ли благополучно ночью до Солоновки остальные мои попутчики и как они устроились, но деревня была велика и совершенно пуста, спросить было не у кого. Мы немного разобрали, растолкали по углам чемоданы и узлы, вытащили и доели остатки Барнаульского пиршества и уселись ждать.