Но ждать было мучительно. Минут через сорок я поднялась и вышла за калитку. Передо мной была площадь, поросшая гусиной травкой. Слева строение из красного кирпича с башенками и сводчатыми окнами. По стенам расклеены самодельные афиши, «Свинарка и пастух». Буквы разного цвета — красные, желтые, синие; угол оборван и свисающий бумажный лоскут лениво жует привязанная к колышку коза. Прямо передо мной что-то вроде дощатого барака с двумя крылечками. Над одним крыльцом доска, на которой черным намалевано «Сельпо», над другим — бумажный листок «Продажа керосина и водки в субботу с 10 утра». Двери заперты. Вокруг ни души. Я посмотрела направо. С этой стороны площади добротная большая изба, у калитки ее стоял коротконогий старый человек в черных мятых шароварах, в розовой расстегнутой на груди рубахе. Недобрый тяжелый взгляд был устремлен на меня. Он неторопливо почесал подмышкой и продолжал смотреть.
— Это сельсовет, — шепнула мне неизвестно откуда появившаяся Нинка. — А это председатель наш Михал Прокопыч.
— А там что? — спросила я, чтобы что-то спросить.
— Там магазин. Только Дуська — продавщица в Волчиху за водкой поехала. Седин верно торговать не будет. А здесь вон клуб у нас. Кино крутят.
Я повернулась к странному строению, подняла глаза и мне стало не по себе.
— Это, что, церковь прежде была? — спросила я Нинку.
— Ага, церква. Мамка сказывала. Кресты-то давно посшибали, еще когда кулаков с деревни сгоняли… — и вдруг прибавила подобострастным шепотом: — Прокопыч вас кличет.
Я повернулась. Старик в шароварах и правда делал какие-то повелительные жесты. Я сделала несколько шагов по направлению к нему, Нинка следовала за мной по пятам.
— Ты там своим скажи, — произнес председатель сельсовета, не отводя от меня недобрых маленьких глаз, от него пахло потом, водкой и чесноком. — Завтра, али послезавтра из района фотограф приедет. Фотографировать вас будет. Потом в Волчиху поедете, паспорта выправлять.
— Скажу.
Почему он так неприязненно смотрит? Недоволен, что нас сюда привезли? Но ведь мы же не виноваты… И вдруг в голове возникает отчетливая и неприятная мысль: ведь здесь мне предстоит жить! Почему какой-то грязный, скверно пахнущий старик имеет право говорить мне «ты»? Вся эта экзотика — щелястая теплушка, старушки-мешочницы и узелки с едой, полученные от них в уплату за проезд, умывание под лопнувшей трубой, печурка, в которой горит ворованный уголь, славный степенный Василий Михайлович и забубенный Сашка — все это в прошлом. Наступает жизнь. А какая она будет? Сходить бы в церковь, поставить свечку, попросить помощи у Матери Божьей… Мимо нас с визгом и хрюканьем пронесся поросенок. За ними, топоча босыми ногами, бежали трое мальчишек.
— Егорка ваш яму подкопал, — крикнули они Нинке, и та, сорвавшись с места, устремилась вслед за нами.
Прокопыч повернулся и, тяжело ступая, стал подниматься по ступенькам крыльца в сельсовет. Я пошла обратно. Пока Нинка ловит своего поросенка, можно хотя бы осмотреться по сторонам. Двор небольшой, чисто подметенный, хлев, загон для непокорного Егорки. В одном углу покатый, поросший курчавой травкой настил погреба, в который ведет низенькая дверь, в другом — небольшой домик понятного назначения…
Но тут калитка со скрипом открылась и во двор вошла высокая пожилая женщина с исплаканным лицом, опрятно одетая и причесанная. В руках она держала стеклянную банку с молоком и тарелку, накрытую чистой тряпицей.
— Здравствуйте! — сказала она, подходя ко мне. — С приездом вас. Вот возьмите, попоите деток молочком. Утрешнее. А это вам с бабушкой. Покушайте.