Подошли Иохвидовы. За ними по пятам шла девочка-подросток с кукольно-миловидным, глупеньким лицом. На руках она держала завернутого в тряпье младенца. За юбку ее цеплялся светловолосый мальчик на вид лет трех. Младенец громко плакал, и девочка, усевшись на бугорок, расстегнула кофточку и сунула ему в рот грудь.
— Вера Константиновна, — взволнованно сказала Антонина Михайловна. — У вас не найдется кусочка хлеба или вообще чего-нибудь? Старший мальчик, по-видимому, тоже очень голоден. Сейчас я вам расскажу… — и перейдя на английский она сообщила мне, что Тося эта — внучка старушки, у которой они снимают угол. Ей шестнадцать лет. Дети ее. Младшему три недели. Приехала она на попутном грузовике из района… Какого — непонятно. Может, имеется в виду района какого-то бедствия? Бабушка принять ее отказалась… и при этом употребляла такие отвратительные слова, что Иосиф Давыдович глазами указал, что мне лучше выйти из избы. И действительно, в дом просто йе хочется входить после всего, что пришлось услышать. .
— На мой взгляд, — продолжала Антонина Михайловна. — Девочка не вполне нормальна. Непрерывно дразнит старшего мальчика. Говорит: «Вить, а Вить, исти хочешь?» А когда он ответит: «Хоцца!», она смеется и говорит: «А исти-то нету!» Он плачет. А она через несколько минут снова спрашивает «Исти хочешь?» Ужасно! По-видимому, жертва общественного темперамента, как говорили в дни моей молодости. Деться этой юной матери, очевидно, некуда.
Юная мать была настроена довольно спокойно.
— К Морьке в баньку попрошусь пока что, — лениво сказала она, словно поняв, что на диковинном языке обсуждается ее судьба. — А то бабка прокричится и пустит. Куда ей деваться?
Светловолосому Витьке нашли вареную картофелину, горбушку и карамельку, и он занялся едой, аккуратно не по-детски подбирая крошки и вылизывая маленькую грязную ладонь.
И опять воцарился покой. Солнце утомленно двигалось к западу. Стройные стволы сосен бронзовели в его длинных лучах. Неподалеку от берега плеснула серебристым пером рыба, с поля налетел пропитанный запахом вянущей травы ветерок. И снова торжественная тишина.
— Как хорошо! — сказала мама.
— Вот спорят люди о том, что такое счастье, — задумчиво сказал Иосиф Давыдович, — и не отдают себе отчета в том, что такая чудесная минута это и есть выпавшая тебе частица счастья. Надо наслаждаться ею в полную меру и хранить воспоминания о ней… Правда?
— Не будь еще она так коротка — эта минута, — сказала я. — А то как подумаешь, что сейчас надо возвращаться в общество наших прелестных хозяек, а завтра начинать оформляться, — какое противное слово, — становится грустно. Но, в общем, вы правы, сидеть на берегу озера и ни о чем не думать, это действительно счастье.
— А вы как считаете? — спросил Иосиф Давыдович, поворачиваясь к Тосе — старомодная вежливость не позволяла ему исключать из разговора кого бы то ни было из присутствующих. — Что такое счастье?
— Счастье-то? Под мужиком лежать. — И блудливая несмелая улыбка, скользнув по розовым губам, заволокла глаза. — А то, что еще?
— Гм… Да, конечно,, то есть, как сказать… С какой стороны подходить… — и окончательно запутавшись Иосиф Давыдович стал энергично отряхивать песок, приставший к брюкам, а Тося снова спросила Витю, хочет ли он есть и, захохотав, произнесла «а исти-то нету».
— Как ни жаль, возвращаться домой все же надо, — сказала я. — Собирайте белье девочки и пошли. Может быть, Моря продаст нам что-нибудь.
Вскоре шествие наше разделилось. Иохввдовы с грустью свернули к своей глухой сквернословке-хозяйке. Тося с чадами поплелась за нами.
На удивление Морька быстро согласилась на просьбу приютить ее в бане.
— Располагайся, — милостиво махнула она рукой. — Сейчас скажу Нинке, чтоб зыбку из сарая достала и сенник. А завтра сходи к Прокопычу поговори — пусть ребят к какой бабке поместит, а тебя на работу пристроит. Хватит тебе под кустами валяться. Шурка говорила, гусей пасти девка требуется.
Одиннадцать часов вечера. Небо совсем еще светлое, серозеленое и прозрачное. В Тяньцзине в это время густая непроглядная темень, а само небо усыпано яркими крупными звездами. Кончался второй день оседлого пребывания на родине. Что ж, выпала и на него приятная минута. Увидим, что сулит нам завтра.
Назавтра с утра пьяненький фотограф в холщевых брюках, измазанных разными красками — он по совместительству еще и рисовал афиши и лозунги в клубе — в давно не виданном мною шлеме с двумя козырьками «здравствуй-про-щай» из кокосовой соломки, с шуточками и прибауточками снимал всех нас по очереди на фоне мятой серой простыни, повешенной на стену сельсовета. Процедура заняла несколько часов, после чего он распил с Алексеем Даниловичем бутылку водки и распорядился, чтобы через два дня мы в полном составе прибыли в Волчиху, имея при себе паспорта, и там явились бы в отделение милиции. «Там и разберемся, что с вами делать» — залился он счастливым смехом и, уложив в мешок орудия производства, остановил проезжавшую машину и, неожиданно легко запрыгнув в кузов, укатил.