В атмосфере неуемного, золотистого, гремящего песнями праздника пролетело дней десять, и вдруг горизонт обложили свинцовые тучи; они медленно поползли на село, окрашивая все вокруг в серый цвет. Засверкали молнии, загрохотал гром, хлынул ливень. Тучи, облюбовав Солоновку, кружили над ней часа четыре, время от времени обрушивая на землю очередные потоки воды, подсвеченной голубоватым полыханием молний и сопровождаемые гневными раскатами грома. Только к вечеру грозовые тучи удалились, наконец, в сторону Волчихи, ливень слегка угомонился и на смену ему пришел ровный, настойчивый мелкий дождь.
Дождь лил три дня подряд. В кабинете директора шли непрерывные совещания штаба, Тут же на полу спали усталые комбайнеры — их наспех сколоченные бараки при первых же каплях дождя протекли, Целый день топилась печурка у меня в закутке, и вокруг нее сушились промокшие рубахи, сапоги, ватники, испуская тяжелый неприятный запах. Нахмуренный и злой директор, не сходя с места, крутил ручку телефона, пытаясь связаться с Сельхозуправлением, с Михайловкой, с Волчихой. Поступали тревожные слухи, что в Михайловке вымокло все зерно, потому что брезенты завезли по ошибке в Рубцовск. Все три дня наша МТС представляла из себя зону стихийного бедствия.
На четвертый день проглянуло солнце. Песчаная почва быстро впитывала задержавшиеся лужи и, вдыхая упоительный аромат мокрой пригретой хвои, я чувствовала, что с каждым вздохом получаю заряд бодрости. «Ничего, ничего! — думала я, помогая техничке Поле убирать контору, после того как отбыли в поле оккупировавшие ее комбайнеры: — «Не так уж все безнадежно. Как-нибудь выбьюсь. Обязательно выбьюсь!»
Под вечер к нам зашла Антонина Михайловна. Мы пили чай с лесной малиной, вспоминали Тяньцзин, наше путешествие, мешочниц, которых подвозили в своей теплушке и, в конце концов, совсем развеселились. Условились сходить в ближайшие дни в школу к директору. Антонина Михайловна слышала от кого-то, что вакантно место учителя пения и решила попытать Счастья.
— Мне так всегда хотелось преподавать пение в школе, да как-то не пришлось. Только с взрослыми занималась. А я уже разговаривала кое с кем из здешних ребятишек. Такие есть прелестные. Один мальчик в особенности меня поразил. Прекрасный слух и желание понять все, что я ему объясняю. Я просто мечтаю о том, как буду учить детей. И Иосифа Давыдовича привлеку. Он может читать им стихи и из истории что-нибудь рассказывать. Что ж так без дела в избе зиму сидеть. Мы ведь и книг с собой никаких не привезли, только словари и ноты. У нас приличная библиотека была, но вице-консул на собрании сказал, что ничего изданного заграницей брать с собой нельзя. Только то, что нужно по работе. Иосиф Давыдович положил в мешок с постелью несколько своих любимых английских детективов и так на Отпоре волновался, что у него с сердцем стало плохо. А, оказывается, все было можно. Никто про книги и не спрашивал. Действительно, глупо было предполагать, что пропаганду с собой какую-то повезем…
Через два дня, воспользовавшись тем, что директор уехал в Михайловку на совещание, я взяла школьные ведомости Ники и Иры и отправилась с Антониной Михайловной в школу, которая стояла позади церкви-клуба. На площади все было по-прежнему: также стоял, почесывая грудь, у входа в сельсовет его председатель Прокопыч, привязанная к колышку коза также старательно объедала афишу, оповещавшую, что в воскресенье будет демонстрироваться фильм «В шесть часов вечера после войны». Дом, в котором размещалась школа, был приземистый и как бы, расползшийся, по-видимому, к нему не раз пристраивали дополнительные помещения.
Мы зашли в канцелярию, где болезненного вида учительница быстро занесла детей в списки, сказала мне, что Ириша будет учиться в первую смену, а Ника во вторую, выдала несколько тетрадок и учебников и, выслушав нашу просьбу, приоткрыла дверь в соседнюю комнату и крикнула: