— Перебоев с электричеством не было? — первым делом спросила я.
— Ни одна лампа не мигнула, блин-блин-блин!
— Тихо!..
И тут мы услышали какое-то пронизывающее весь цех тоненькое подвывание.
— Он!.. — прошептал бригадир, а женатый мой соратник перекрестился.
Неженатый посмотрел на меня, ожидая обморока.
Я же вспомнила историю с ведомственным домом, куда чуть было сдуру не переехала.
Дом этот строили зэки в каком-то шестидесятом году, и строили для высокого начальства. Когда строителей увезли и запустили маляров, выяснилось, что великолепный, с высокими потолками и прекрасной планировкой, окруженный зеленью дом поет песенки. Зэки вмуровали в стены множество пустых бутылок горлышками наружу. Какое-то количество этих соловьиных горлышек отыскали и заткнули, но завывания продолжались. Несколько лет дом стоял пустой, и осенней ночью мимо него было страшно проходить. Потом высокое начальство окончательно махнуло на него рукой и отдало народу. Народ в полном восторге вселялся, а следующий приступ восторга бывал обыкновенно в тот день, когда удавалось из дома выехать на другую жилплощадь. Думаю, там понемногу должно было образоваться что-то вроде заповедника глухих.
Вот поэтому я и спросила, не строили ли в последнее время в цеху каких-либо стенок или перегородок. Бригадир поклялся, что давно уж ничего не строили.
— Ну, тогда… — я набрала воздуху столько, что даже пресс окаменел, и заорала не слишком громко, но внушительно: — Ба-ра-баш-ка-а-а-а!!!
Если на правильном регистре держать голос, то он даже от решительного ора не срывается. Однако слушателей поражает наповал. Мои, во всяком случае, попятились. Тот, кто подвывал в агрегате, тоже замолчал.
— Боится — значит, уважает, — удовлетворенно отметила я. — А теперь попробуем-ка сесть в засаду. Может, удастся разобрать хоть слово…
Почему-то и мои соратники по ловле барабашек, и бригадир поняли это дело так: нужно всем четверым вколотиться в крошечную каморку, где со всех сторон врезаются в бока края длинных полок, и там замереть.
Мы и дышать-то старались потише. Мы и мысли-то отключили, только слух оставили — чему очень способствовала темнота. И дождались — опять скулеж поднялся.
— Еле? Какое еле? — первым вычленил знакомые звуки бригадир.
— Тихо… Мелет… — перебил тот авантюрист, что неженатый.
— Что — мелет? — хором зашипели мы.
— Барабашка мелет…
— На чем?..
И тут довольно внятно прозвучало:
— Е-ме-ля-а-а…
— Какая еще емеля? — спросил бригадир.
— Да нет же, «не мелет», — поправил женатый авантюрист. — Это он про технику…
— Смотри ты! Грамотный…
— Чш-ш-ш!
Барабашкин голос гулял по железной дуре (для меня все, от мясорубки и до синхрофазотрона, железная дура). Вдруг он раздался совсем близко, и мы разобрали отчетливые слова:
— Мели, Емеля!
Тут до меня дошло, кто колобродит в недрах техники.
— Твоя неделя! — выкрикнула я, распихивая соратников и выбираясь на оперативный простор темного цеха.
— Емелюшка!
— Кыш отсюда! — приказала я. — Нет тут никакого Емели! Кыш, кому говорю?! А то я тебя сам знаешь чем!
Имелся в виду окей.
Повернувшись к каморке, я сказала весомо, словно не слова, а золотые червонцы счетом выдавала:
— Больше никаких барабашек не будет. Он ушел и не вернется.
— А вы откуда знаете? — испуганно спросил бригадир.
— Я его прогнала. Сейчас техника заработает.
И точно — заработала…
Оба моих несостоявшихся поклонника, женатый и неженатый, как-то сразу заторопились домой. И я их понимаю. Думали — такая себе девочка в кроссовочках, непритязательная, с глазками, с ножками, с диктофончиком каким-то дурацким, а оказалось — ведьма!
Поскольку не в первый раз я сталкивалась с законным мужским страхом перед женщинами чуть выше себя по уровню интеллекта или способностей, то и не обиделась. Чешите, милые, по домам! Свежими анекдотами я вас снабдила, а больше вам и не нужно.
Но бригадир расставаться со мной не спешил.
— Как это у тебя получается? — спросил он.
— Как? Ты пословицу-то помнишь? А, дядя? — довольно сердито спросила я. — Мели, Емеля, твоя неделя!
— Как не помнить!
— Ну вот — барабашка пословицы любит. Ему сказали — он и ушел. Если у тебя дома заведется — ты его тоже тем же попотчуй. Только чтобы человеческое имя в пословице было!
— Какая еще пословица с именем? — не понял он.
— Тебе сколько лет, дядя?
— Шестьдесят второй.
— Так ты еще должен помнить, как по-русски говорят.