Боюсь, что это я сказала с излишним энтузиазмом…
— Не нужен нам никакой Авось… — повторила я уже потише.
— Да, — согласился он. — Но если ты такая ведьма, что же ты раньше молчала и терпела? Если ты умеешь воплощать?..
— А знаешь, Кондраша… — мне и самой стало интересно, я задумалась всерьез, и, как всякая женщина, прежде всего попыталась уйти от ответственности: — Знаешь — не для кого было! Вот вошли в страну эти блинные дивизии — думаешь, хоть кто-то возмутился?
— А теперь?
— Теперь? — я хотела сказать, что наконец-то лопнуло терпение. Что начальство, как пошло упрощать стоящие передо мной задачи, так и дошло до опасного предела. Что я, конечно, могу на улице обходиться словарным запасом в десять боевых единиц, но это меня уже не развлекает…
Все это было бы правдой. Вернее, было-таки правдой. Но…
Но правды я сейчас даже себе самой говорить не хотела.
— Не забивай ты себе всем этим голову, — посоветовал Кондратий. — Все равно же уедем. Не надо ничего воплощать. Может быть, ты окажешь плохую услугу людям, если избавишь их от блинов и хренов. Они к этим дармоедам все-таки привыкли и чувствуют себя с ними…
Он задумался, припоминая заграничное слово.
— Комфортно, — подсказала я.
— Если ты лишишь народ блинов с хренами, то ты же и должна будешь дать что-то взамен.
Рассуждал он логично, ничего не скажешь. Авось бы до такого не додумался. Я попыталась объяснить, что новым непременно должно стать хорошо забытое старое, и даже пустила в ход недозволенный прием: пригрозила Кондратию, что и его забудут, как забыли Нелегкую с Кривой, если он не примет участия в моем проекте…
Тут у забора послышалась возня, опять по зарослям пошла волна, и к шашлычной площадке вышел Прокоп.
Он подошел к кастрюле и пальцами сквозь рукав тулупа приподнял крышку.
— Надо же, кипит! Ну, пусть себе еще покипит, без меня…
И побрел обратно.
— Да что там у тебя, дырка в заборе? — удивилась я. — И он так теперь всю жизнь шастать будет?
— Дура, сними кастрюлю с огня! — очень сердито приказал Кондратий. — Вот он и перестанет шастать!
— Она горячая!
Тогда мой угрюмый жених проделал это сам и вылил укропный отвар в кусты.
Мне казалось, что он поступил правильно. Однако часа через два ошибка вылезла, как шило из мешка.
Чем нам мешал тихий, непритязательный Прокоп?! Курсировал бы себе от забора к мангалу и обратно, наслаждался бульканьем и ароматом! Так нет же — мы лишили его этого скромного удовольствия. Возможно, он растерялся и решил, что заблудился. Возможно, сперва он искал кипящую кастрюлю по соседству, потом побрел наугад и оказался на шоссе.
Как его сцапал блинный патруль, какие вопросы ему задавал — это теперь уже и неважно. Важно другое — они связались с начальством, блинное начальство — с хреновым, прибыл специалист, опознал в Прокопе воплощенного, а так как ночные события хренам очень не понравились, то началось прочесывание окрестных поселков и отдельно стоящих особняков.
Кондратий как раз показывал мне действие телекамер на пульте слежения. И мы увидели у калитки два джипа, белый и зеленый, из которых выбирались оккупанты. Двое, придерживая за локотки Прокопа, стояли как раз рожами в камеру…
Глава десятая Кто бьет, тому не больно
— Доигрались, — сказал Кондратий.
Я пришла в восторг. Любой из моих знакомцев-мужчин сказал бы «Доигралась!» и потом минут десять рассуждал о женском интеллекте. Он же поделил ответственность поровну.
Должно быть, именно в этот миг я и поверила в отчаянный замысел Авося окончательно. Мужчин, которые не боятся ответственности, нужно искать в любом слое и пласте культуры и воплощать, воплощать, воплощать! Уж больно их мало осталось…
— Я пойду потолкую с ними, — буркнул Кондратий, — а ты тут сиди тихо, как мышь.
Он вышел и через цветник направился к калитке.
Надо сказать, что двор был обнесен довольно высоким забором. В заборе были автоматические ворота для машин и еще калитка — для тех редких случаев, когда приходили пешие гости. Имелись еще два выхода сзади — оба на озерный берег, но один — спуск с террасы для солнечных ванн на огороженный кусок пляжа, а другой — полусекретный, через который можно было попасть на тропинку возле яблоневого сада. Кондратий им обычно и пользовался, когда ходил ночью поплавать.
И расстояние, и забор мешали увидеть невооруженным взглядом, что делается на улице. Когда Кондратий скрылся из виду, я приникла к экрану.