Лукулла Аристарховича к этой затее пристроили — шнуры держать и вовремя в сторону тянуть. Намаялись вволю — два часа копошились, пока штангу уронили.
— Молодец, сосед, выручил! — одобрительно сказал Ферапонт Киприанович. — Ты, если чего, зови, мы подсобим! А у нас, кстати, еще одно горе — кухонная полка накренилась, и очень мне это не нравится. Будем завтра посуду переставлять да полку укреплять, так что приходи! Мы на тебя рассчитываем.
Разумеется, Лукулл Аристархович никуда не пошел, а сидел дома и слушал тошнотворную музыку.
И от этой музыки страшно захотелось ему кусаться.
Он побрел за советом к молодому домовому дедушке Ефиму Патрикеевичу. Тот со своей Василисой Назаровной и рады бы помочь старшему, предоставить ему утреннее убежище, да только их хозяева недавно завели щеночка, и куда ни сунься — всюду этот милый щеночек уже успел лужу оставить. А Лукулл Аристархович был брезглив.
В конце концов страдалец забился на чердак. И там от одиночества как-то нечаянно завыл.
Акустика на чердаке оказалась неожиданно хорошей. Тут же многие жившие в дому старики заволновались, а Лукьян Пафнутьевич послал подручного Акимку разобраться — что там за нечисть завелась. Был слух, что вроде кикимора в городе объявилась — так не она ли?
Акимка доложил, что вовсе не кикимора, а сосед блажит. Лукьян Пафнутьевич взобрался наверх и дал соседу основательный нагоняй.
В общем, Лукулл Аристархович подтвердил перед всем домом свое разгильдяйское звание, а зять так прижился в квартире, что хозяева, старики Венедиктовы, уже и сами были не рады.
И вот однажды ночью на Лукулла Аристарховича сошло просветление.
Он выбрался из своего закоулочка, встал перед диваном в гостиной, на котором дрых зять, и с ненавистью уставился на торчащую из-под одеяла голую пятку. Желание кусаться, обуревавшее домового, когда он слушал аккордеонную попсу, вспыхнуло с новой силой. И Лукулл Аристархович, сам себя не разумея, подпрыгнул и вцепился зубами в пятку.
Укус домового — вещь опасная. Снаружи он не виден, а внутри болит. Как это получается — домовые не знают, тем более, что, скажем, царапина от когтей домового видна и снаружи. Лукулл Аристархович не то что искусал, а прямо изжевал пятку, хотя зять, чуя сквозь сон какой-то дискомфорт, стал брыкаться. Но домовой повис у него на ноге и не успокоился, пока усталость не одолела. Тогда только соскочил.
— Не имеет права, — сказал он пятке. — Ишь! Распоясался!
Наутро зять хромал, бурчал, жаловался непонятно на что. Наконец, позвонил главе своей поздравительной фирмы и сообщил, что сегодня из дому не выйдет, потому что не может. От главы ему, видать, нагорело.
— Чего это она на тебя орет? — заинтересовался дед Венедиктов. — Ты что, ответить не можешь?
— На нее нужно жаловаться, — добавила Людмила Анатольевна.
— Куда? — заинтересовался зять.
— Куда-нибудь!
Посидев и перебрав варианты, остановились на каком-то международном комитете по правам человека. Потому как фирма — дело частное, и даже президент страны на нее повлиять не может. А вот заграничный комитет — другое дело. Он, поди, и целое постановление против этой фирмы примет!
Лукулл Аристархович слушал и наслаждался. При этом он напрочь забыл, что зять пострадал от его укусов, и если уж заграничный комитет начнет разбираться всерьез — так, пожалуй, и впрямь виновника сыщет.
Потом зять лег на диван и стал лелеять покусанную пятку, а Лукулл Аристархович поспешил к старенькому домовому дедушке Аникею Фролычу — похвастаться, как он ловко усмирил музыканта.
А у Аникея Фролыча своя морока объявилась — хозяева ремонт затеяли. А новые обои в магазине были одного цвета, дома же, поклеенные на стенки, оказались совсем другого цвета, и решено было их менять. Опять, значит, суета! Вот из-за этого Аникей Фролыч на хозяев озлился.
— Кусать — это да! — согласился он. — А есть еще способ выжить из дому.
— Какой?
— Хорошо ночью, когда спят, сверху залезть, шею оседлать и давить, давить, давить!
— А можно? — пискнул Лукулл Аристархович.
— Ты в своем праве, дурень! Тебе жить мешают!
Но, когда Лукулл Аристархович убрался, Аникей Фролыч несколько остыл. И понял, что наговорил лишнего, однако бежать, догонять, — это было не в его натуре, да и годы не те.
Ночью Лукулл Аристархович, отчаянно труся, вскарабкался на диван, где спал зять, и взобрался музыканту на грудь. Несколько потоптался, однако седлать шею не решился.