К трём часам дня ко мне в землянку зашёл Кравцов.
Он пришёл не по сводке, не по политработе. Он шёл по своей линии — той, которая у него с весны сорок второго в полку шла отдельно от штатной. По этой линии Кравцов в полку был не только политруком, но и человеком, который к комэскам в землянку заходил в дни, когда у комэсков по работе или по личной линии что-то шло тяжелее обычного. Я этого его обычая в полку с весны сорок второго знал, и сегодня его шаги у порога я разобрал ещё до того, как он постучал.
— Заходи, Иван Степанович.
— Не помешаю, Алексей Петрович?
— Не помешаешь. Сядешь?
— Минут на пять. — Он сел на ящик у двери, не снимая фуражку. — По третьему вылету у тебя — к шестнадцати?
— К шестнадцати тридцать. Цель — Орловка вторая нитка.
— Понял. — Кравцов помолчал секунду. — По сегодняшнему утреннему — я в эфире не был, но Бурцев мне через диспетчерскую обронил. По линии Орловки — без потерь?
— Без потерь. Пробоины у пятерых, без задева тяг.
— Хорошо. По третьему — береги людей. Зенитки там сегодня к вечеру будут плотнее, чем утром, — Бурцев предупредил.
— Знаю. Я ему сегодня обронил, что пойду нижним эшелоном до самой цели, без верхнего захода.
— Это твоя оценка, — Кравцов отметил по форме.
— Моя, Иван Степанович, — я подтвердил коротко.
— Я её принимаю, — он шевельнул подбородком.
Кравцов помолчал ещё секунд десять. По его обычной манере, по которой он в землянку приходил с весны сорок второго, к концу пятиминутного посещения он всегда переходил к разговору не по работе, а по человеческому. Сегодня этот переход у него был не сразу.
— Алексей Петрович, — он обронил негромко, — Бурцев мне вчера сказал по предложению Трофимова. По срокам у тебя — до тридцать первого. Через двое суток.
— До тридцать первого, — я подтвердил по короткой форме.
— Я тебя по этой линии прошу: не лезть тебе под руку. Дальше решай сам.
— Понял, Иван Степанович.
— Но если по моей оценке у тебя сегодня по этой линии что-то ровнее или яснее — оброни. Я слушаю.
Я подумал минуту. Кравцов смотрел в угол землянки, на полку с книжкой Толстого, не на меня. По тому, как он держался, я понял, что он пришёл сюда именно по этому — не по утреннему вылету, не по третьему вылету, а по моему сроку до тридцать первого. По его внутренней оценке за вчерашний и за позавчерашний день он у меня по этой линии увидел что-то, что ему дало повод зайти.
— Я остаюсь, Иван Степанович, — я обронил.
— Понял, Алексей Петрович, — Кравцов ответил коротко.
— Трофимову скажу завтра, тридцатого, — я обронил по той же форме.
— Понял, — Кравцов смотрел в угол, не на меня.
— По людям. По эскадрилье. С Морозовым в комэскстве я согласен — он бы повёл ровно. Но мои девять лётчиков и четверо стрелков, и Прокопенко с бригадой — это моя полоса. С ними я остаюсь до её конца.
— Понял, Алексей Петрович.
— Не из тщеславия. По другому.
— Я твоё «по другому» — слышу. И принимаю.
Кравцов посидел ещё секунд двадцать. Потом поднялся.
— Спасибо, что обронил. Я тебя по этому больше сегодня не трогаю. По третьему вылету — береги людей.
— Берегу, Иван Степанович, — я ответил.
Он вышел. По шагам я понял, что он пошёл не к штабной палатке, а к землянке Трофимова. Это значило, что он сегодня к ужину обронит Трофимову, что у меня решение прошло. Не предвосхищая моего разговора с Трофимовым завтра, но просто чтобы Трофимов на тридцатое не строил по этой линии планы.
К шестнадцати тридцати мы пошли на третий вылет.
Восьмёрка шла по обычной сетке. Цель — обоз противника, Орловка, вторая нитка. На взлёте Прокопенко стоял у стояночного флажка, провожал. По его лицу я понял, что он сегодня к третьему вылету по линии беженцев уже узнал от Кравцова — у Прокопенко с Кравцовым по бытовым новостям полка с осени сорок первого шёл свой канал, и сегодня к шестнадцати тридцати, скорее всего, Кравцов ему обронил одной фразой про переправу. Прокопенко мне на это сейчас ничего не сказал. Шевельнул подбородком и пошёл к технической палатке.