— Ты видел? — Вера подняла взгляд.
— Гладков видел. Я не видел, — я ответил.
— А вчера? — она спросила тихо.
— Вчера мы прошли над Волгой. Над переправой ниже Сталинграда. На нижнем эшелоне. Я увидел беженцев.
Вера молчала минуту. По её лицу прошла одна короткая складка у рта.
— Я их два дня назад в палатке видела. Из тех, кто к нам через переправу попал ранеными. Восемь человек. Двое детей.
— Дети как? — я обронил по короткой форме.
— Один — мальчик семи лет, с осколком в плече. Заживёт. Второй — девочка пяти, в живот. Не успели, — она ответила без интонации.
Она это сказала по форме, по которой говорят о работе. Без надрыва. Я по этой форме у неё за два с лишним года в полку привык — она работала с ранеными, ей надо было держаться, иначе работа не пошла бы. Сегодня — то же. Только тон у неё в этой ровности был на полтона глубже, чем в апреле.
— Вера, — я обронил негромко, — у меня к тебе ничего конкретного нет. Я заехал, потому что был рядом.
— Понимаю, Алёша, — она ответила тихо.
— У меня в нагрудном — три твоих письма. Зимнее, весеннее, июльское.
— Я знаю, — Вера обронила негромко.
— Я их не показываю никому, — я ответил по той же короткой форме.
— И это знаю, — она шевельнула подбородком, не оборачиваясь.
Мы помолчали ещё минуту. Ветер с Дона шёл по тополям сухим шорохом.
— Алёша, — она обронила тихо, не оборачиваясь, — я тебе скажу одно. Не отвечай. Просто услышь.
— Слушаю, Вера, — я ответил.
— Доживай, — она обронила одним словом, не оборачиваясь.
Я не ответил. По её слову у неё в голосе шло одно — простое и ровное, без надрыва, без надежды и без отчаяния. Она не просила меня вернуться и не прощалась заранее. Она просто сказала то, что больше не могла держать при себе. Я принял это молча. Ответа у меня не было — не такого, который можно сказать вслух.
— Я по эту полосу — на исходный, — я обронил через секунд десять. — К завтрашнему. На сентябрь — не знаю.
— Я тоже не знаю, Алёша, — она ответила тихо.
— У тебя в эту полосу — Котлубань? — я обронил по короткой форме.
— Не знаю. К концу августа — может быть, дальше на юг, — она потёрла висок ладонью.
— Куда? — я ждал её ответа без давления.
— Не знаю, Алёша. Это решают не я, — она шевельнула плечом без выразительности.
Помолчав секунд десять, она повернулась ко мне впервые за весь разговор.
— Алёша. У меня к тебе одно по делу. Не сейчас, а по обстановке, как получится.
— Говори, Вера, — я обронил.
— У меня в палатке двадцать второго числа умер раненый, лётчик из истребительного полка. Капитан Захар Иванович Полуянов, тридцать четвёртого истребительного, с тысячу девятого аэродрома. У него осталась семья в Москве — жена Раиса Дмитриевна и сын девяти лет. Адрес у меня в записке.
Она достала из нагрудного кармана халата сложенный вчетверо листок. Развернула, разгладила на колене. Передала мне.
— У нас в госпитале похоронку отправили по форме, через военкомат. Но я ему два дня перед смертью обещала, что напишу жене сама, от руки, не казённой бумагой. У меня в эту неделю не выходит. У меня в эту неделю не выходит ни одной строчки. Я по утрам сажусь к столу, и письма не идёт. Это моя проблема. Я её решу.
— Слушаю, Вера, — я ждал, не перебивая.
— Если ты в сентябре или октябре попадёшь в полосу, где есть полевая почта на Москву, и у тебя будет десять минут — напиши ты. От моего имени. Что Полуянов умер не сразу, в сознании, без боли в последние часы; что просил передать жене и сыну, чтобы держались; что отпеть не сумели, но похоронили чисто, в Котлубани, по госпитальной форме. Это всё.
— Подпиши «Резникова В. Г., медсестра пятьсот тридцать четвёртого ХППГ». Точка после «В.», без точки после «Г.».
— И всё, — я подытожил.
— И всё, Алёша, — она поправила косынку.
Я взял листок. На нём её рукой шёл адрес — улица Большая Ордынка, дом, квартира. И две строки: «Полуянов З. И., капитан, 34-й иап. † 22.08.42, Котлубань».
— Сделаю, — я ответил.
— Не торопись. До конца октября — хорошо. После — может уже не пригодиться.
— Понял, Вера, — я обронил.
Я сложил листок и убрал в свой нагрудный, к Таниным и к её трём письмам. На этом мой нагрудный карман на сегодня вырос на один лист.
Мы посидели у бревна ещё минут пять, не разговаривая. По западной палатке у бака женщина в халате — та самая Маша — позвала кого-то изнутри. Вера повернула голову, посмотрела.
— Меня зовут, — Вера обронила, не оборачиваясь.
— Иди, Вера, — я ответил.
Она поднялась с бревна. Подняла свою косынку, поправила. Постояла секунды две у бревна, не глядя на меня. Потом обронила: