С тридцать первого по плану у меня был исходный к новой операции, и сентябрь — на лежание под Сталинградом. По дальней дуге — октябрь, заволжский тыл, потом, скорее всего, зимняя кампания. По этому слову Веры я в эту дальнюю дугу должен был идти не до конца сентября, не до конца октября, а до конца самой войны. Сколько до этого конца — я в эту ночь в землянке у Конной не знал. Но я знал, что слово у меня в голове встало, и оно отсюда никуда не денется до того момента, пока я по этой дальней дуге не дойду.
Глава 27
«Исходный»
Тридцать первого августа сорок второго года к шести часам утра полк стоял на исходном.
На исходный нас вывели накануне вечером по приказу из дивизии — полевая площадка у северо-западного периметра сталинградского обвода, в семи километрах от Конной по полевой дороге. Площадка была не новая, не обустроенная, а просто полоса утоптанной степи длиной около километра, с маркерами по краям из жердей с белыми тряпками. Землянок на исходном не было. Полк ночевал в палатках, поставленных по западной кромке, у трёх неглубоких овражков. Машины стояли на полосе в шахматном порядке, под брезентовыми чехлами, с маркерами стояночных мест по углам.
К пяти утра тридцать первого числа я вышел из палатки. Воздух стоял прохладный, по нижнему слою росистый, по верхнему сухой. С юго-восточного горизонта тянулась серая полоса. Это был всё тот же дым над Сталинградом, который с двадцать третьего числа стоял там без перерыва. По цвету утром он шёл бледнее, чем к вечеру: серо-розовый, с тонкой чёрной прожилкой ближе к земле. По нижней кромке этого дыма к утреннему солнцу проступала тонкая багровая полоса, шириной градусов в десять, и эта полоса в ясной августовской атмосфере была видна отчётливо, без выдержки. По нашей плановой работе на сентябрь полк должен был идти на эту полосу каждое утро в течение следующих недель, и я по этому утру понимал, что эта тёмная полоска у горизонта у меня в правом борту в кабине останется на каждый полёт.
Я прошёл к семёрке. Семёрка стояла на третьей стояночной справа от середины полосы, между Захаровской и Морозовской. Под чехлом её привычно по утрам не было — Прокопенко чехол снимал к шести, когда полк выходил на полосу. Сегодня семёрка стояла под чехлом ещё. По расписанию на сегодня вылетов не было — день готовности, отдыха перед сентябрьской операцией. Машины весь день под чехлами, экипажи в палатках, техсостав — за бытовой работой по матчасти.
Я подошёл к семёрке. Прокопенко стоял с северной стороны от машины, у левой консоли крыла. У него на сегодня по плану была проверка тяг закрылков и переборка приборной доски — две работы по моей машине, плюс ещё две по Гладковской и одна по Сёминской. Михаил тоже был у машины, у задней кабины, изнутри. Он туда сел в пять утра, сразу как полк проснулся, и работал по своему пулемёту — проверял ленту, обновлял смазку, протирал затворную раму. По его обычной утренней практике эта проверка у него занимала минут сорок.
Я поздоровался коротко с Прокопенко. Прокопенко обронил «Алексей Петрович», шевельнул подбородком, продолжил работу. Я постоял у машины секунд двадцать, посмотрел на чехол. Чехол на семёрке у нас был старый — он у меня шёл с прошлого августа, по двум зимам и по почти всему лету сорок второго. На нём по швам шло несколько мест, проклеенных по нашему привычному ритму: одно у северного края, два у южного, одно у юго-западного угла. По цвету чехол был серо-зелёный, выгоревший по верхней стороне до светло-серого. По нижней стороне он сохранил исходный зелёный тон — тёмный, плотный.
— Сегодня без вылетов, — Прокопенко обронил, не отрываясь от тяги.
— Без вылетов. Готовность к завтрашнему. Сентябрьская операция начинается первого, в три ноль ноль, — я ответил по сводке.
— Понял, Алексей Петрович, — Прокопенко продолжил движение по тяге.
— Семёрка — после переборки приборной? — я уточнил по графику.
— К семнадцати закончу. Тяги — к четырнадцати. Михаил по пулемёту — к шести-семи закончит, — он перечислил коротко.
— Хорошо, Григорий Тихонович, — я отошёл на полшага от консоли.
Я отошёл от семёрки, прошёл по полосе в северном направлении, посмотрел на полосу с дальнего конца.
С дальнего северного конца полосы открывался обзор на западные палатки — три ряда, по четыре палатки в каждом, плюс штабная отдельно у западной кромки. У штабной палатки стояла полуторка с открытым задним бортом, на ней разгружали ящики с боеприпасами для завтрашнего. У второй палатки в первом ряду курили двое — Захаров и Тихонов А. П., — стояли по своей обычной утренней привычке, не торопясь, глядя на восток в полосу серого тумана у самого горизонта. У третьей в третьем ряду стоял Гладков — один, с расстёгнутым воротом, без фуражки. У него за пазухой на сегодня лежал Шумиловский платок — старый, лётный, серый по краю, который Шумилов носил в землянке весь июнь. После двадцать восьмого, когда Тихонов принёс из землянки четвёрки книжку Толстого, платок остался на нарах Шумилова под подушкой; Гладков взял его в свою землянку через два дня. С тех пор за лето Гладков платок не разворачивал, а в сегодняшнее утро он его впервые за два месяца достал из вещмешка и переложил в нагрудный.