Глава 28
«Тут и встанем»
Первого сентября сорок второго года к четырём пятнадцати утра полк стоял у полосы в ожидании первого вылета.
По расписанию подъём у нас был в четыре. Я встал к трём пятидесяти, оделся в палатке, прошёл к полосе. На полосе работал техсостав: чехлы с машин уже сняты, моторы прогревали по очереди — Прокопенко начал с моей семёрки в три тридцать, как и обещал, к четырём передал прогрев Хрущу и пошёл к Гладковской машине. Ярошенко работал с Морозовской. Полоса в эту утреннюю минуту шла под низким серым светом — солнце ещё не поднималось, а небо на востоке уже посветлело до серо-голубого, и над дальним юго-восточным горизонтом стояла тонкая багровая полоса от сталинградского зарева, нижняя кромка которой к четырём пятнадцати утра выглядела ярче, чем серый рассвет с северо-востока.
Я подошёл к семёрке. Прокопенко уже стоял у задней кабины, рядом с Михаилом. Михаил сидел в задней, шлемофон надет, проверял внутреннюю связь — короткие отдельные «семёрка-задняя, проверка» в эфире его микрофонной шкалы. Я слышал его голос не через шлемофон, а через мягкий внутренний свист переговорного устройства, выведенного на наружную клемму у борта машины.
Прокопенко обернулся ко мне.
— Алексей Петрович. Семёрка готова. Чехол снят, мотор прогрет, ленту пулемёта Михаил поставил.
— Хорошо, Григорий Тихонович.
— Я ещё минуту по турели проверю. По вашей задней кабине у нас на двухместной по штату турельная установка для пулемёта стрелка-радиста стоит на верхнем кольце. Я её каждое утро у моторного прогрева отдельно осматриваю, потому что у новой серии Ил-2 в первые недели по турелям бывают зажимы.
— Понял, Григорий Тихонович.
Он прошёл к турели, проверил кольцо, проверил подвижное крепление. Я постоял у левой консоли крыла. По полосе пошёл лёгкий утренний ветер с северо-запада, прохладный, с привкусом степной полыни.
К четырём двадцати пяти на полосе у других машин закончили прогрев. Восьмёрка эскадрильи стояла на стояночных в шахматном порядке, моторы на холостом, готовые к взлёту. По эфиру у меня в шлемофоне шла обычная утренняя сводка от диспетчерской: «Внимание полку. Через пятнадцать минут — взлёт первой эскадрильи. Курс по плану, цель по плану. Прикрытие — пара Як-1 десятого ИАП на трёхстах.»
Я кивнул себе и пошёл к Прокопенко.
Прокопенко закончил с турелью к четырём тридцати. Михаил уже вылез из задней, поправил шлемофон, ждал у борта. По эфиру он обронил «семёрка-задняя готова». Я ответил «принято».
Прокопенко стоял с правой стороны от хвоста семёрки, с куском плотного полотна в руке. Это был защитный чехол на турельную установку — небольшой, размером с большую шапку, с двумя завязками по краям. Этот чехол у нас в полку шёл с двухместными машинами с девятого августа; до девятого мы такого чехла не имели, потому что турелей в одноместных Ил-2 не существовало. Сейчас, к началу сентябрьской операции, у нас в первой эскадрилье на семёрке Михаила и у Гладковского хвоста на их машине эти чехлы лежали в технической палатке как обычная утренняя оснастка. Прокопенко за две недели работы с двухместными машинами в полку этот чехол ставил и снимал уже несколько десятков раз; для него этот жест к первому сентября стал такой же обычной формой утренней или вечерней работы, как и старый зачехлок крыльев на одноместной машине.
— Алексей Петрович, — Прокопенко обронил, держа чехол в правой ладони.
— Григорий Тихонович.
— У меня к вам один вопрос. По матчасти ничего.
— Слушаю, Григорий Тихонович, — я ответил.
Он постоял секунду, потом обронил негромко:
— Как думаете, Алексей Петрович, далеко немец дойдёт?
Я подумал. Этот вопрос Прокопенко мне задал впервые за полтора года в полку. У нас с ним такого вопроса не было ни в декабре сорок первого, ни в марте сорок второго, ни в июле, ни в августе. Он его держал в себе по своей внутренней шкале, и сегодня вышел с ним один раз. Я по форме его вопроса разобрал, что он от меня сегодня ждёт не сводки, а оценки.