Я ответил негромко, без задержки:
— До Волги дошёл. Дальше — не пустят.
— А почему вы так уверены? — Прокопенко не отводил взгляда от моего лица.
— Не уверен. Знаю, — я обронил по короткой форме, не уточняя.
Прокопенко посмотрел на меня. По его лицу я понял, что это «знаю» он у меня сегодня принял по той форме, по которой я его обронил, без расшифровки. Он у меня в полку с осени сорок первого по такие мои внутренние «знаю» отдельно никогда не спрашивал. Сегодня — тоже не спросил.
Он повернулся к семёрке, прошёл к хвосту, прошёл к турели. Аккуратно набросил защитный чехол на турельную установку. Это движение у него вышло обычным, рабочим, без отдельной выразительности — он его за три недели на двухместных уже выполнил, видимо, раз сорок: каждое утро снимал, каждый вечер ставил. Это был обыкновенный полковой жест начала или конца рабочего дня. Но сегодня в это утро, в четыре тридцать первого сентября сорок второго года, у меня в голове этот жест встал отдельно от обычного. По смыслу — это было закрытие. Не закрытие дня — закрытие полосы. Чехол на турели Михаила, аккуратно подвязанный двумя простыми узлами, был сегодня материальным знаком того, что у нас в полку с двухместными машинами с девятого августа уже сложился свой бытовой ритм; что Михаил у нас за двадцать три дня вошёл в этот ритм; что Прокопенко его в этом ритме поддерживает; что моя эскадрилья на исходный к новой операции выходит готовой.
Прокопенко закончил с узлом, оправил чехол, оглянулся ко мне.
— Алексей Петрович. На сегодняшний день — мы готовы, — он обронил по короткой форме.
— По полку или по нашей машине? — я уточнил.
— По нашей. По полку — это не моя шкала, — он ответил по обычной полковой манере.
— Понял, Григорий Тихонович. По нашей — согласен, — я подтвердил.
Прокопенко постоял у хвоста семёрки секунду, потом обронил тихо, не оглядываясь на меня, а в сторону полосы и в сторону восточного горизонта, к багровой полосе зарева:
— Тут и встанем, товарищ капитан.
Я ответил не сразу. Эту фразу Прокопенко мне сегодня обронил впервые за полтора года в полку. У него с осени сорок первого по тридцать первое августа сорок второго в моих разговорах с ним такой фразы не было ни разу. Это была не материальная отметка, не рабочая инструкция, не сводка. Это была одна короткая полковая клятва, в которой Прокопенко собрал в одно слово свою ежевечернюю лопатку, чехол на турели, утренний прогрев семёрки, заклейку всех двадцати девяти пробоин лета, кусок хлеба с двумя картошками в землянку, стакан после каждого ордена и после каждой потери. Эту клятву он мне сегодня обронил не как ровный товарищ комэску, а как старший товарищ младшему, как куйбышевский мужик донскому лётчику, как техсостав боевому экипажу.
— Тут и встанем, Григорий Тихонович, — я ответил.
Михаил подошёл и встал в шаге от Прокопенко, без слов. У него на сегодняшнее утро в нагрудном лежала маленькая чёрная книжка, потрёпанная, с обтрёпанными уголками. Это был его украинский молитвенник, который он привёз с собой из Лохвицкого района и который держал в нагрудном с девятого августа. Я этот молитвенник у Михаила в нагрудном видел один раз, в технической палатке двадцать пятого августа, когда он его доставал просушить после ночного дождя. Прокопенко об этом молитвеннике у Михаила в полку, видимо, тоже знал, и не возражал. У нас в полку у каждого в нагрудном лежали свои вещи. У меня было двенадцать предметов и одно невидимое слово Веры. У Прокопенко был кисет деда. У Михаила был этот молитвенник.
Михаил постоял в шаге от нас. По форме его молчания я понял, что он Прокопенковскую фразу сейчас тоже услышал и принял по своему. Михаил в полку у нас по уставу был младший, по возрасту — двадцать лет, по сроку в полку — три недели. По смыслу полковой связки он за эти три недели стал третьим членом нашей с Прокопенко работы по матчасти и по воздуху. Сегодня он эту полковую клятву Прокопенко принял, без слов, и встал у нас в линию у крыла семёрки на третье место. По этой линии полк наш сегодня в пять утра выходил на исходный.
К четырём сорока пяти Кравцов вышел к нашей восьмёрке и прочёл короткую сводку перед взлётом. Я в линии первой пары стоял у левого крыла семёрки, Захаров — у правого. Морозов с Тихоновым — у второй пары. Гладков с Бабенко — у третьей (Бабенко с двадцать третьего занял место Шестакова в третьей паре). Сёмин с Паниным — у четвёртой. Воробьёв — у моей семёрки запасным. Михаил в задней семёрки. Кравцов прочёл задачу: цель — линия от Котлубани до Россошки, по западным колоннам, по тыловым и по передовым в зависимости от обстановки. «Без отхода. Удерживать.» Полк сводку принял молча.