— Иван Емельянович, я при чём?
— Ни при чём. Просто чтобы ты слышал и от меня тоже, — он повернулся. — На юге к нам не привезут раньше первой декады июня, Андрей Николаевич это сегодня подтвердил. Так что в чужие дела не лезем. У тебя четверо своих — на них и смотри.
— Понял, Иван Емельянович, — я не торопился отворачиваться.
Кожуховский повёл подбородком и ушёл к штабной.
Шумилов был в кабине семёрки, когда я вернулся.
Он сидел прямо, голова на четверть повёрнута к приборной доске, и водил пальцем по шкале указателя скорости — не нажимая, не задевая, на полусантиметр от стекла. Бабенко стоял у крыла и наблюдал. Воробьёв чуть в стороне, Кулагин рядом с ним. Они стояли так, будто ждали меня уже минут десять.
— Стрелка тахометра, — сказал я, поставив ногу на подножку, не залезая.
— Вижу, — отозвался Шумилов без задержки и без прищура.
— Манометр масла. Указатель скорости. Высотомер.
— Вижу, вижу, вижу, — он отвечал, как отвечают по таблице на проверке, без задержки и без раздумий.
— Хорошо, — я опустил ногу с подножки и посторонился. — Слезай.
Шумилов выбрался, как умели сходить с крыла после школы, и встал на свою позицию в линии. Бабенко слегка перевёл шинель на плечах — у Бабенко была эта манера встряхивать плечом, как будто шинель ему до сих пор сидела не на месте. Воробьёв стоял. Кулагин держал руки за спиной.
— Сегодня — всё. По кабине — все четверо знают, что где. На воздух — пока никого. Завтра разойдёмся по машинам, я каждого пристроил. — Я повернулся к Бабенко. — Ты — третья пара, у Гладкова ведомым.
Бабенко чуть распрямился, повёл плечом.
— Воробьёв — третья пара, у меня запасным. Тихонов сейчас в воздух пойдёт со мной первой парой, у Захарова на ремонте подкосы. Это временно, — Воробьёв коротко склонил голову, и я перевёл глаза на Кулагина. — Кулагин — вторая пара, у Морозова, на место ведомого. Когда Морозов сменит ведомого, посмотрим.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — отозвался Кулагин, держа руки за спиной.
— Шумилов — вторая пара, ведомым к Морозову через Кулагина, на тренировку. Когда я разрешу — пойдёшь у меня запасным.
Шумилов чуть склонил голову — без слов.
— И последнее, — я постоял у крыла, глядя на них коротко, как смотрят перед тем, как уйти к другим делам. — В воздух мы вас вывезем не в этой неделе. Может, и не в следующей. Время будет. Тренироваться будем на земле и в кабинах, выезды на полосу — без отрыва. Тренироваться будем долго.
— Есть, товарищ старший лейтенант, — отозвался Бабенко за четверых.
— Идите в землянку, — я махнул им в сторону леса.
Они ушли. На полосе остался Прокопенко с тряпкой в руке — он стоял у моего колеса, ждал. Когда четверо ушли в землянку, он подошёл ближе.
— Алексей Петрович, — он отёр ладонь о голенище. — Слышал я уже.
— Слышал, значит, — ответил я ему ровно.
— Поздравляю с орденом, по-нашему.
— Спасибо, Григорий Тихонович.
— Сегодня вечером с тобой — стакан, — сказал он, без вопросительной интонации. Это было утверждение. — Не сейчас. Вечером.
— Стакан так стакан, по-нашему.
— Я зайду к тебе в землянку.
Он отёр тряпку ещё раз и пошёл обратно к ящику с инструментом. Это была одна из его длинных манер, которую я узнавал по паузе и по тому, как он отёр ладонь: «Я зайду». «Я зайду» означало — приду к землянке, постучу в косяк, переступлю порог, поставлю на стол свою фляжку, постучу карандашом по краю кружки, разольёт сам, поднимет, скажет одну короткую формулу, выпьет, посидит ещё две минуты, ничего не скажу, уйдёт. Я знал эту последовательность с лета сорок первого, и она у меня была у него по поводу всякого: чужой смерти, моей раны, его собственного письма от племянника из Полтавщины, чьей-то награды.
После обеда Кравцов проводил политинформацию.
Я к ней не пошёл — был у себя в землянке, разбирал бумаги по эскадрилье (план тренировок на неделю, список тех, кого Прокопенко обещал поставить в воздух к началу июня, ремонтные ведомости). Кравцов знал, что меня не будет, и не возражал. Я слышал из открытой двери его голос — он шёл из соседней землянки, где собрали половину полка вокруг печки. Голос Кравцова был ровный, не громкий, и слова в нём проходили без надсада: «фронтовая сводка», «противник», «наступление», «освобождены», «разгромлены». Я не вслушивался. Я ждал газету.
Газету Кравцов мне принёс сам, через полчаса после политинформации. Сложенный вдвое лист, не свежий, мятый — газета шла в полк через дивизию, попадала к нам с задержкой. Кравцов положил её на нары и не сел.